Михаил Нянковский - Черновик

Потом он часто провожал ее из института, не обращая внимания на удивленные взгляды однокурсников, считавших его заядлым донжуаном, а ее – непримечательной провинциалкой, равно как и на презрительные ухмылки своих бывших пассий.

Если им не удавалось пройтись вместе после занятий, он звонил ей вечером, назначал встречу, и они подолгу вместе гуляли, выбирая укромные уголки старых парков, гуляли даже зимой под снегом, который так красиво кружил в свете фонарей. Он расчищал перчаткой место на спинке парковой скамейки, и они садились на нее, тесно прижимаясь друг к другу. Иногда он шутливо обнимал ее («Смотри не замерзни!») и видел, что, несмотря на посиневший нос, ей тепло и хорошо с ним и вовсе не хочется убежать домой, чтобы согреться. А он все говорил и говорил. И не только о литературе, но обо всем, о чем мог говорить с самым близким человеком. Он рассказывал ей про деда, про Митрича, к которому уже давненько не выбирался, потому что все выходные теперь проводил с Оксаной, про свои странные отношения с родителями, про свои планы на будущее, которое хотел связать с наукой. Постепенно и она, преодолевая возникшую поначалу робость, стала понемногу рассказывать о себе, о маме, которая воспитывала ее одна и никак не могла смириться с уходом мужа (тот оставил ее с годовалой дочкой на руках), что проявлялось то во вспышках беспричинного гнева, то в многодневных уходах в себя. В эти минуты ему еще больше хотелось обнять и согреть Оксану, чтобы защитить от всех бед на свете. Ему нравилось, как она говорит своим тихим низким голосом, но еще больше нравилось, как она слушает – она умела слушать.

Весной, воспользовавшись отъездом родителей на научную конференцию, он пригласил ее к себе домой. Она как-то вдруг напряглась, неуверенно спросила: «А удобно?» Но он так весело и радушно приглашал, что Оксана согласилась. Он даже не стал покупать шампанского, как делал всегда при встречах с Инной (или все-таки ее звали Инга?.. впрочем, это уже не имело значения). Он поил ее чаем из старинной чашки, похожей на те, в которых подавали чай на даче Полянского, – шампанское казалось ему неуместным. Но когда они уселись рядом на диван и стали разглядывать старые семейные фотографии, он почувствовал прикосновение ее плеча, ее бедра и вдруг ощутил, как какая-то теплая волна прокатилась от ее тела к его телу. Он резко обнял Оксану и развернул к себе, может быть, даже слишком резко, опасаясь, что ему придется преодолеть ее сопротивление. Но она не сопротивлялась. Ни тогда, когда его губы прикоснулись к ее губам, ни тогда, когда его рука скользнула под ее лыжный свитер…

Их прогулки после этого вечера по-прежнему продолжались, но все чаще они искали возможности встретиться не на улице. То он договаривался с кем-нибудь из друзей про квартиру на пару часов, то высчитывал, когда родителей не будет дома, а иногда они встречались и у нее (мама все чаще стала попадать в больницу)…

В постели с Оксаной он испытывал странное чувство. С прежними подругами он ощущал возбуждение конкистадора, которому с легкостью удалось подчинить себе новые, не покорившиеся другим завоевателям земли. Но с Оксаной все было по-другому – он не чувствовал себя завоевателем. Это как будто изначально была его территория, его дом, куда он вернулся после долгих и бессмысленных скитаний.

Он, кажется, даже ни разу не признался ей в любви, настолько все, что с ними происходило, было естественным и не нуждалось ни в каких объяснениях. За пару месяцев до диплома Оксана сообщила Сергею, что беременна. И это тоже было настолько просто и понятно, что он сразу сказал: «Пойдем подадим заявление». Кажется, именно так и сказал. Или, может, «Хочу, чтобы ты стала моей женой»? Сейчас уже и не вспомнить. Нет, кажется, все-таки «Пойдем подадим заявление».

Наташка родилась, когда он уже учился в аспирантуре и вел занятия у первокурсников. Учиться и готовиться к занятиям, имея в доме новорожденного ребенка, со всеми этими пеленками, подгузниками, молочной кухней, бессонными ночами и вечно ломающейся коляской, было не просто, но Оксана, мужественно пережившая тяжелейший токсикоз и похоронившая во время беременности маму, которая так и не справилась со своим одиночеством, понимала, насколько важна для Сергея его работа, и постаралась взвалить на себя всю заботу о Наташке. Она никогда не жаловалась на усталость, старалась не будить его ночью; если Наташка начинала кричать, Оксана бесшумно вскакивала с постели, бросалась к детской кроватке и хватала дочку на руки, чтобы та не потревожила Сергея своим криком. Когда девочке исполнился год, ее отдали в ясли, поскольку тех денег, которые приносил в дом Сергей, семье уже не хватало, а Оксане как раз предложили преподавать в техникуме русский язык, и она сразу же согласилась, тем более что нагрузка была небольшая, и к тому моменту, как надо было забирать Наташку из яслей, она уже освобождалась.