Всеволод Бернштейн - Базельский мир

Одно из произведений показалось мне довольно любопытным. Это был диптих. Слева — жирная серо-коричневая гусеница, вся в волосках, складках, комках слизи. Справа — симпатичная разноцветная бабочка. В затейливом, тщательно прописанном узоре на огромных крыльях угадывались сплетенные в любовных объятиях человеческие тела. Называлось творение «Космический путь к себе». Перехватив бокал игристого вина, я принялся рассматривать узор.

— Как вы это находите? — услышал я. Повернувшись, увидел рядом даму в изящном красном тюрбане на голове. Дама улыбнулась, приоткрыв ряд безупречных керамических зубов.

Я повременил с ответом, подбирая обтекаемую формулировку.

— Интересно, очень интересно. Только пока не очень понятно, где тут путь и почему он космический…

— Как же?! — дама оживилась. — Гусеница и бабочка! Гусеница — символ земного существования. Она ползает по земле, питается грубой пищей. Ползает-питается-испражняется. — Дама с немецкой серьезностью, без тени смущения, подчеркнуто отчетливо произнесла слово «испражняется». — Такова жизнь гусеницы, ползающий кишечник и ничего более. Бабочка — нечто совершенно другое, это небесное создание, она парит, она пьет нектар, — Дама описала изящную дугу бокалом с вином. — Нектар — сок любви цветов. Она не соприкасается с грязью, лишь с органами размножения цветов. Бабочка — ангел любви. А ведь с точки зрения науки, гусеница и бабочка — один и тот же биологический вид, только на разных стадиях развития. И с человеком это тоже возможно. Тот, кто сегодня гусеница, завтра может стать бабочкой. Это и есть путь. А почему он космический? Потому что в космосе в человеке откроется новое сексуальное измерение. Оно заложено в нас, но пока не открыто. Нужно стараться открыть его, найти космический путь к себе.

«Сколько ей лет? — гадал я, пока дама говорила. — Лицо, зубы, грудь — это понятно, все сделанное. Выдают руки. На поиски нового сексуального измерения тут ушло не менее полувека».

— Вы так увлекательно рассказываете, а не вы ли автор этой картины? — выдал я предположение-комплемент.

— Что вы! — польщенно улыбнулась дама. — Я не художник. Просто я интересуюсь этой темой.

— Космической колонизацией?

— И этим тоже, — немного уклончиво ответила дама, давая понять, что колонизация колонизацией, но узор на крыльях бабочки тут важнее.

— Вы слышали что-нибудь о «друзьях Кея»? — спросил я.

— Конечно, — кивнула дама. — Я им симпатизирую. Поэтому я здесь.

«Ага, вот они какие, коминские сторонники, — подумал я, — вот чего им нужно. Новое сексуальное измерение для тех, кому за пятьдесят. Это многое объясняет».

— А с самим Алексом Кеем вы случайно не встречались?

— Нет, что вы! — всплеснула руками дама. — Алекс Кей живет в Тибете. Он совершенно недоступен.

— В Тибете? — переспросил я.

— Да, его прячут монахи. Алекс Кей, — произнесла дама с придыханием. — Это великий человек. Он как Мандела. Или даже Ганди. Только молодой.

— Надо же! — чуть не вырвалось у меня. — Неделю назад этот молодой Ганди ночевал у меня дома в Рехальпе на диване в гостиной. А теперь он в Тибете, и совершенно недоступен.

Краем глаза я заметил, что Томас освободился, и пока его не перехватили другие посетители, быстро и вежливо извинился перед информированной дамой и поспешил к нему.

Томас сердечно обнял меня:

— Очень рад, что ты пришел! Ты уже успел тут что-то посмотреть? Что-нибудь понравилось? Интересные работы, правда?

Вместе с общечеловеческой судьбой и модным пиджаком флегматичный прежде Томас обрел привычку тараторить.

— Интересно, да, — ответил я. — Кое-что понравилось, да.

— А «Космос внутри» видел? Это моя любимая работа!

— Это про бабочек и гусениц?

— Пойдем, покажу! — он взял меня за локоть и подвел к скульптуре в центре зала. Это был черный зеркальный шар метра полтора в диаметре, в середине шара находилось конусообразное углубление, похожее на воронку. Вся поверхность шара, включая воронку, была усыпана хрустальными стразами. Учитывая размеры и количество страз, цена на аукционе вполне могла перевалить за сто тысяч. По всем признакам перед нами было произведение искусства.

— Что скажешь? — спросил Томас.

Я обошел вокруг скульптуры, заглянул внутрь воронки.

— А нет ли в этом нового сексуального измерения?

Томас сокрушенно покачал головой.

— Ты можешь оставить свой сарказм хотя бы ненадолго? На самом деле, здесь наглядно представлена очень важная вещь. Стань сюда! — он поставил меня прямо напротив воронки. — И смотри туда, внутрь!