Малькольм Брэдбери - Историческая личность

– Книгу, – говорит Майра. – Генри пытался написать книгу. Глубоко серьезную книгу. О харизме.

– Прекрасно, – говорит Говард, – Генри требуется еще книга.

– Говард, Генри требуется больше, чем книга, – говорит Майра, нарезая хлеб. – Должна сказать, твои книги мне нравятся больше.

– Да? – спрашивает Барбара.

– Особенно сексуальная, – говорит Майра. – Есть только одно, чего я не поняла и не понимаю в этой книге: можем ли мы заниматься всеми этими сексуальными извращениями теперь или должны ждать, пока не произойдет революция.

– Черт, Майра, – говорит Барбара, – при взаимном согласии никаких извращений в сексе не существует.

– Более того, – говорит Говард, – они и есть революция.

– У-ух, – говорит Майра, – у тебя такие потрясающие революции. Ты по-настоящему возвысил представления о революции.

– Стараюсь, – говорит Говард. Барбара встает из-за стола. Она говорит:

– Книги Говарда очень пусты, но они всегда на верной стороне.

– Очень милые книги, – говорит Майра, – я почти способна понимать их. Чего про книги Генри сказать не могу.

– Может быть, в этом их беда, – говорит Барбара. -Конечно, расходятся они прекрасно.

– О чем новая книга, Говард? – спрашивает Майра. – Что ты ликвидируешь теперь?

– Людей, – говорит Барбара.

– Барбара эту книгу не поняла, – говорит Говард. – Она такая активистка, что думает, будто может обходиться без теории.

– Говард теперь такой теоретик, что, по его мнению, может обходиться без активной деятельности, – говорит Барбара. – Почему бы тебе не рассказать Майре про книгу? Не так-то часто тебе попадаются такие, кому действительно интересно. Тебе ведь действительно интересно, правда, Майра?

– Ну конечно, – говорит Майра.

– Она называется «Поражение личностного», – говорит Говард. – Она о том, что больше не существует личных уголков в обществе, личной собственности, личных поступков.

– И личных гениталий, – говорит Барбара. – Человечество делает все открытым и доступным.

– Даже меня? – спрашивает Майра.

– Ну, о тебе мы знаем все, – говорит Говард. – Видишь ли, социологическое и психологическое понимание теперь обеспечивают нам полный обзор человека, а демократическое общество дает нам полный доступ ко всему. Нет ничего неприкасаемого. Больше нет скрытности, нет темных таинственных уголков души. Мы находимся прямо перед лицом вселенской аудитории, ничем не прикрытые. Мы все наги и доступны.

Майра поднимает голову; она говорит с легким писком:

– Ты хочешь сказать, что меня как меня больше не существует?

– Ты здесь, ты присутствуешь, – говорит Говард, – но ты, между прочим, соединение известных переменных – культурных, психологических, генетических.

– По-моему, это интеллектуальный империализм, – говорит Майра.

– Не думаю, что твоя книга мне нравится, Говард, – говорит Барбара, – но кто это «я», которое ты оберегаешь? Разве это не старый буржуазный культ личности, идея, что индивид неподотчетен? Разве это не именно то, с чем мир ощутил потребность покончить?

Майра довольно театрально обводит взглядом кухню, глядит на полки с их бокалами Каса-Пупо, с их французскими кастрюльками, их рыбными блюдами, их темно-бурым горшком с надписью «Sel» [7]; она говорит с некоторой сухостью:

– Ну, вероятно, очень приятно ощущать, что вы преодолели буржуазный индивидуализм. О себе я этого сказать не могу.

– Так скажи нам побольше об этом «я», которое сейчас здесь, – говорит Говард. – Имеется деятельный, активный агент с волей, и мотивацией, и чувствами, и желаниями. Но откуда берется все это? Гены, культура, экономический и социальный потенциал. Он действует благодаря конкретным силам в конкретных условиях.

– Я думала, ты всегда считал, что мы свободны, – говорит Майра. – Я думала, в этом заключается великая кэрковская весть.

– А! Великая кэрковская весть, – говорит Барбара. – Суть в том, что «я» существует во времени и оно меняется со временем. Задача заключается в том, чтобы реализовать наши «я», изменяя окружающую среду. Усилить исторический потенциал до максимума.

– Становясь нагими и доступными, – говорит Майра.

– Когда история неизбежна, – говорит Говард, – расслабься и наслаждайся ею.

Майра разражается смехом, она говорит:

– Это именно то, что ты такое, Говард. Исторический насильник. Вгоняешь будущее во всех, на кого накладываешь руки.

– Как верно, – говорит Барбара.

– Ну, послушай, Говард, – говорит Майра, – конечно, есть я. Я здесь, я знаю.