Roger Peyrefitte - Особенная дружба

Однако вскоре эти мысли показались Жоржу ненужными. Он даст этой катастрофе объяснение, возникшее у него в последний вечер в колледже — вечер, когда мысль о самоубийстве Александра не раз приходила ему в голову. Оба они, мальчик и он, каждый по–своему, подчинились закону неизбежности. Каждый всего лишь следовал за своей судьбой. Это был не их выбор, и не их поступки. Ведь было же сказано, что Александр погибнет, потому что слишком красив для этого мира. Удовольствия, которые наобещал себе Жорж, не соответствовали его взрослению. Он много раз читал, или слышал о подобных вещах, но считал их выдумками. Ему было дано проверить их.

Его память восстановила теперь те приметы, которые он бессознательно замечал, но не понимал. Он вспомнил недавние: хиромантию; белокурый локон, срезанный парикмахером; исчезнувший шрам; гадание по Виргилию. Такое количество примет накануне каникул, и в их первый день — облако пара, скрывшее уходившего Александра. Все это очень глупо, мелко, но обладало каким–то смыслом.

Жорж встал и, взяв лилию из вазы, положил её рядом. Он выбрал этот цветок, увидев в нем символ Александра, но Александр к этому времени уже умер. Ему вспомнился эпиграф одной из траурных карточек Люсьена с каким–то мальчиком: «Он ушёл, как лилия, не оставив ничего, кроме аромата».

Следом, так же тщательно, как он вырезал страницы из своих призовых книг, Жорж удалил из газеты страницу, которая, подобно медали, несла на двух своих сторонах имя Александра, подкреплённое его собственным именем. Он убрал эту страницу в свой шкаф, сознавая, что поступает так с тем, что завершилось: там уже был блокнот, в который он скопировал записки Александра; тетрадь с сочинением «Портрет Друга»; и письмо к Александру, написанное вчера — единственное письмо, которое он написал ему; письмо, которое должно было предотвратить катастрофу; письмо, которое мальчик прочтёт уже в ином мире. Жорж надеялся увидеть его в понедельник, но теперь увидит только его могильный памятник, мало похожий на тот, о котором мечтал на последних каникулах. Цветы, которые он возложит к нему, не будут цветами красноречия; но все равно останутся красными.

Часы в комнате Жоржа пробили час, обратив его внимание на то, как уже поздно. Он должен одеться, принять ванну — ванну с теплой водой, а не кровью. Он снял кольцо, которое намеревался подарить Александру, и спрятал его в шкатулку. Он не станет его носить; коснувшись газеты, кольцо оказалось отмеченным смертью. Идея сегодня же отправиться в С. пресеклась; похороны, вероятно, еще не состоялись; он может добраться туда раньше, чем Александр исчезнет полностью. Но как же поступить: сделать вид, что не заметил новости, или же продемонстрировать удивление?

Причесавшись, Жорж, не задумываясь, использовал лавандовую воду. После чего ему стало стыдно за то, что он использует этот аромат; хотя, в конце концов, Александр ведь любил его. Он одевался, руководствуясь этой мыслью. Он выбрал голубую рубашку — Александр предпочитал видеть его в голубых рубашках. Взамен легкого летнего костюма он надел воскресный костюм, который носил в Сен—Клоде. Он заколебался при выборе галстука. Напрашивался черный, но ему пришлось бы одалживаться у отца, и он отказался от этой идеи, потому что пришлось бы объяснять свой траур. Идея оказаться допрошенным была ему противна, и он ещё решительнее, чем когда–либо настроился сохранить свою тайну. Кроме того, ему хотелось даже в самых пустяковых подробностях почтить память жизни Александра, а не его смерть. Он наденет свой красный галстук — не окажется ли красный цветом траура по Папе? И, в конечном итоге, он не оденет кольцо. Он поощрял каждую свою иллюзию, потакал себе фантазиями, но душа его в это время тонула в горе.

За завтраком он почти ничего не съел, и был вынужден признать, что устал. Его родители заговорили о том, что ему необходим отпуск, и о своём удачном выборе Пиренеев. Они проявили беспокойство: хватало ли ему дополнительного питания в последнем семестре школы?

Посреди трапезы принесли телеграмму. Ещё одну из отеля? Но она предназначалась для Жоржа — это была первая телеграмма в его жизни. Было неудобно читать её за столом, зная, что она имеет отношение к Александру. Он вскрыл её, взволнованный, но пытающийся контролировать выражение своего лица. Она могла быть от Отца Лозона, который, пожалуй, мог проявить поспешность, пытаясь связаться с ним; или же, её могли послать родители Александра, нашедшие его записки.