Roger Peyrefitte - Особенная дружба

— Повадки водоплавающих птиц. Добродетель Провидения.

А вот господин де Катрфаж ничего не говорил о связи своих ящериц с Провидением.

Кардинал согласился председательствовать на обеде в трапезной. Настоятель произнёс несколько слов благодарности Его Высокопреосвященству. Затем, понизив голос, словно последующее касалось только его и мальчиков, сказал:

— Мальчики, постарайтесь умерить ваше весёлое настроение: нам не следует мешать Его Высокопреосвященству.

На что вся школа ответила криком: «Да здравствует Его Высокопреосвященство!».

Но после этого разговоры велись практически шепотом — контраст между этим и предшествующим шумом был так необычен, что, казалось, немало позабавил монсеньера кардинала. Это было истолковано, как разрешение смягчить их сдержанность, и создалась своего рода золотая середина.

Александр часто разворачивался к Жоржу и улыбался. Но буйство настроения приобрело настолько всеобщий характер, что Отец Лозон, вероятно, этого не замечал. Занавес между мальчиками и учителями уже начал опускаться. Даже Его Высокопреосвященство, вероятно, говорил о каникулах. Жорж, возможно, был единственным из присутствующих, кто думал о следующем учебном годе. И мысль том, что он увидит эту трапезную снова, но Александра там уже не будет, принесла ему страдание. Покинув стол, Жорж спросил у Мориса, знает ли тот, куда они собираются поехать на каникулах.

— Боюсь, что наши шансы на это довольно ничтожны, — ответил Морис. — Случилось что–то вроде размолвки между моим братом и стариной Лозоном — Бог знает, по какому поводу. Я не удивлюсь, если мы останемся дома на всё лето. У меня для тебя есть ещё кое–какие новости — мы больше не увидимся с тобой в Сен—Клоде. Об этом было обговорено утром, с моими родителями. Кажется, нас не устраивает здешний воздух.

И добавил шутливым тоном:

— Мы хотим возобновить семейную жизнь. Ты знаешь, что это значит для меня.

Никогда ещё Жорж не чувствовал себя так неловко. Было крайне неприятно говорить об Александре после такого намёка. Он совершит такое же преступление, какое совершил сам Морис, когда после признаний подобного рода, но ещё более пикантных, перешёл к разговору о своём брате. Но сейчас не время для щепетильности или колебаний. Опустив глаза, Жорж произнёс:

— Ты сделаешь кое–что для меня?

— Ты хочешь, чтобы я оставил тебе стихи Ришпена?

— Совсем не то. Ты помнишь день, когда твой брат пришел на нашу игровую площадку? Ну вот, после этого мы стали друзьями. Мне хотелось бы иметь возможность писать ему, через тебя, чтобы Отец Лозон ничего об этом не знал.

Морис открыл рот от изумления. После минутного молчания, показавшегося Жоржу очень долгим, он расхохотался.

— Боже мой! — он сказал. — Так этот «кризис», этот «горбун», эта размолвка — всё ты?!

Морис смотрел на одного из лучших мальчиков своего курса с выражением, вызвавшим запоздалый румянец у Жоржа — и менее невинный, чем в случае его замечания насчёт красных галстуков. Морис произнёс:

— К вашим услугам, монсеньёр граф.

Судя по фигуре речи, ему хотелось вернуть Жоржу уверенность, и одновременно ублажить себя готовностью помочь в такой аристократической интриге, и даже, возможно, своему брату, участвующему в ней. Жорж посмотрел ему в глаза, как это делал Александр, отвечая на один из оскорбительных вопросов Отца Лозона, и сказал:

— Моя дружба с твоим братом — это не то, что ты подумал. Это я твердо тебе обещаю, и, поэтому был бы признателен, если бы ты не дразнил его на эту тему.

— Господи, да меня не волнует, что это за дружба! Меня это совсем не беспокоит!

— Но Отец Лозон тебя беспокоит чуть больше?

— Да не кипятись ты. Настоятель был мне не по зубам, но наш старый друг не таков. Даже Отец де Треннес не смог справиться — крутился вокруг меня тогда, со своим латинским и греческим. Я бросаю вызов всем попам!

Ровьеры отправились наносить визит le Tatou . Жорж предложил своим родителям прогуляться до начала школьных спектаклей. Можно было не торопиться: первой шла пьеса о Ричарде Львиное Сердце . Ему хотелось показать вид с террасы. Чтобы сократить путь (по его словам), он повёл их тропинкой, а не главной аллеей. Его мать любовались прекрасными апельсиновыми деревьями. Он завёл их в оранжерею. Рядом со стеллажами он увидел окурок — один из тех, что выкурили они с Александром. Он раздавил его ногой, так же, как давил гладиолусы у реки, так же, как Отец Лозон раздавил их сигареты в хижине садовника.