Roger Peyrefitte - Особенная дружба

— Он третий по истории в своём классе, и вряд ли не знает, что даже самые великие капитаны иногда бывали биты. Правильнее отступить, с военными почестями, и ждать еще одного шанса. Сначала это выглядит как противоположность того, что говорил тебе моими устами наш старый друг Геродот. «Один раз преуспев, пытайся снова и снова». Но, как видишь, на самом деле это то же самое. Ты отдаёшь земли, потому что уверен, что вернёшь их. Разве не поэтому ты уступал, уступал настоятель, уступал Отец Лозон? И твой возлюбленный Александр сделал то же самое, вопреки всей своей храбрости он не рискнул причаститься, покинуть студию, или написать тебе — он не ответил на записку, которую, как ты сказал, ты написал, чтобы успокоить его. На самом деле, он, конечно же, понял, что ваша дружба может обойтись без встреч и нежностей. Отсюда следует, что он понимает — там, впереди есть нечто большее, и ваша дружба весомее, чем несколько записок. Ты сам это понял, во время вашей с ним ссоры, когда я сказал тебе, что эта ссора ничего не значит. Важнее всего не розовая вода, не святая, а капля крови, которой вы обменялись.

— Напомнив мне об этом, ты прояснил, что я задолжал ему и себе. Завтра я пошлю ему последнюю записку, где расскажу обо всём.

— Замечательно! Он сочтет её доказательством того, что ты любишь его и цепляешься как банный лист к его идее побега. Он догадается, что, в сущности, ты действительно хочешь сбежать, и явится, и погонит тебя, и вскоре тебя будут преследовать его отец–доктор, ваш духовный отец, а вскоре они воссоединятся с твоим отцом–маркизом. Боюсь, что после этого ваша ситуация станет абсурдом. А опыт настоятеля должен предупредить тебя, что насмешки среди мальчиков очень опасны. А хуже всего — вас засунут в специальную школу, где за вами будут следить — я имею в виду, в две разные, конечно! Самое лучшее для тебя — сделать то, что требует от тебя Лозон. И ты вполне сможешь на некоторое время смириться с тем фактом, что Александр подумает, что ты больше его не любишь — до сих пор полагая, что ты любишь его. Это очень сложно, очень неприятно, но надо.

Сквозь открытое окно Жорж видел ясное июльское небо, полное звезд, с которыми, возможно, в этот самый миг беседовал о нем Александр, и, мечтая о каком–то другом, чужестранном небе, прощался со своими ночами в колледже. Жорж завидовал мальчику, его иллюзиям и доверию. Для него же их общего счастья больше не существовало. Люсьен пытался дать ему надежду, что их фортуна переменится, а он безуспешно заставлял себя поверить в это. Он перестал надеяться. Образ Отца Лозона постоянно находился перед его глазами. Он безжалостно заслонял собой Александра, так же, как при подобных обстоятельствах его иногда заслонял собой образ Отца де Треннеса. Высказывание Геродота обладало ограниченной силой. Сам Люсьен, в конце концов, признал это — повторные попытки могут привести как к успеху, так и к провалу. От имени здравого смысла, которым так восхищался в нём настоятель, Люсьен одобрил меры, предпринятые их духовником во имя морали. Отныне Жорж вместо несравненной дружбы получал вот это — мораль и здравый смысл. То, что начиналось так славно, легендарно, божественно, казалось, заканчивается убогой скукой и банальностями. Повиновение из уловки стало законом, навязываемым в порядке предотвращения еще худшей катастрофы, среди множества других несчастий. И, в качестве высшей меры наказания, Жорж выставит себя трусом. Предав Люсьена и Отца де Треннеса, теперь он должен был предать Александра: достойное окончание его трудов!

Он счёл себя жертвой рока. Его дружба подчинялась ряду установленных правил и законов, например, расположению планет. И боги, которые помогали ему, не смогли победить Ananke . [др. — греч. Ἀνάγκη, «неизбежность, судьба, нужда, необходимость» — в древнегреческой мифологии божество необходимости, неизбежности, персонификация рока, судьбы и предопределённости свыше]

Но Жорж всё же был благодарен Люсьену за то, что тот отговорил его писать Александру. Ему было бы стыдно вынужденно рассказывать о своем поражении тому, кто, по словам отца Лозона, держался только мыслями о нем. Люсьен, определённо, подумал бы, что все обстоит гораздо хуже, если бы понял, как далеко от успокоения должна была увести Александра эта записка Жоржа. И если сейчас Жорж неожиданно свернул в другую сторону, то стоило ли ему дожидаться часа перед расставанием, чтобы сообщить своему другу новость об их разрыве? Жоржу хотелось унести с собой из Сен—Клода улыбку любви, а не презрительный взгляд. Он думал, что покинув школу, погрузится в реальную жизнь. И ради этого считал себя обязанным врать в своей дружбе, как вынуждено лгал в своём сочинении по религиозному обучению. Все его правды заканчивались ложью.