Roger Peyrefitte - Особенная дружба

На следующий день энтузиазм Жоржа нисколько не уменьшился, и он едва дотерпел до первой перемены, чтобы заполучить Люсьена и поделиться с ним новостями. Рассказывая, он смотрел сквозь завесу ветвей на окна Отца Лозона: что прославленный духовник его совести подумает о побеге влюблённых? Если следовать логике, то подобное прикончит его. Люсьен молча выслушал, а затем, с серьезным выражением, произнёс:

— Ты, случайно, не сбрендил? Когда ты научишься не допускать, чтобы твои действия диктовались Отцом, Сыном и Святым Духом? Если малыш попросит тебя присоединиться к нему и повеситься, то ты, полагаю, скажешь да? Ты решительно заставляешь меня думать как старина Лозон — он совсем рядом, когда говорит, что понимает тебя, и я не удивлен, что он беспокоится. В будущем я рассматриваю его в качестве одного из отцов Церкви, и бичом ереси.

И, на менее серьезной ноте, он продолжил:

— Кроме того, все, что ты только что рассказал мне — это такого рода вещи, которые ты вообразил, но никогда не делал. Есть вещи, на которые ты можешь рассчитывать, и вещи, которые для тебя не предназначены. Я узнал об этом в своём «обращении».

— Хорошо, предположим, что вы успешно сбежали — я имею в виду, условно, вы это сделали, и вас не поймали, и полиция не отвезла вас обратно на следующий день. Что случится, когда у вас закончатся деньги, и не останется красных галстуков и золотых цепочек, которые можно продать?

— Полагаю, ты скажешь, что вы сможете получить работу на ферме, или петь под шарманку:

Nous sommes! es deux gasses

Qui s'aimeront toujours…

Мы, два ребёнка

Те, кто влюблены навечно…

— Послушай, Жорж, до сих пор ты демонстрировал превосходные манеры дворянина. Но, будь осторожен, ты быстро скатываешься к мелодраме.

Весь колледж, казалось, вознамерился поддержать взгляд Люсьена. Никогда ещё школа не была такой весёлой. Но Жорж только твёрдо укрепился в своём решении. Ему казалось, что он и Александр уже вместе, навсегда, так, как в песне, и эти слова произносит мальчик. Он не собирался приносить Александра в жертву холодной рассудительности или шутки. Люсьен показался Жоржу глупым, приземлённым, отвратительным выходцем из среднего класса. Александр с благородством отреагировал на их ситуацию. Жорж уже не был мальчиком, чтобы разочаровать его. А Люсьену сказал:

— Ты прав. Я напишу ему успокаивающую записку.

Учитель истории и религиозного обучения выразил удовольствие работой, проделанной за год, и отказался от последних уроков в пользу чтения вслух книги, выбранной ради удовольствия. В эту среду, третьего числа, проходил их последний урок истории.

Мальчики стали расспрашивать Отца о своих сочинениях по религиозному обучению, но тот ответил, что не смог проверить все сразу, и до сих пор прочёл только несколько работ, показавшиеся ему довольно удовлетворительным. Он расскажет больше в воскресенье, но всё равно не очень много, так как эти эссе были тайными сочинениями. Между тем, до той поры, у них есть время подумать о чём–нибудь занимательном.

— Я выбрал, — произнёс он, — текст, который может вдохновить вас на полезное времяпрепровождение во время ваших каникул. Это Исследование повадок ящериц господина де Катрфажа [Жан—Луи-Арман Катрфаж (Jean Louis Armand de Quatrefages de Bréau), 1810–1892, французский зоолог и антрополог. Член Академии наук (1852), Королевского общества (1879), иностранный член Баварской академии наук (1864).].

Это имя, как знал Жорж, ещё и тесно связанное с настолько же интересными манерами и нравами шелкопрядов, в сочетании с повадками ящериц было встречено радостным ожиданием. Подобное должно было оказаться что–то вроде истории про банановое дерево. Ящерицы ведь были атрибутом земного рая.

Жорж, однако, спросил: не будет ли интереснее работа о Привлекательных образцах бородавок . В качестве академика он должен был замолвить слово за работу, которую напрасно искал в библиотеке студии, и которая являлась одной из жемчужин колледжа. Но Отец ответил, что в вопрос привлекательности, о которой идет речь, вовлечены тайны природы, которые не могут тут рассматриваться.

Следовательно, победил господин де Катрфаж. Мягкая сардоническая улыбка озарила старое лицо Отца. Он надел очки, висевшие у него на золотой цепочке на ушах. Но вместо того, чтобы приступить к чтению, он отклонил голову назад, наслаждаясь предпринятой им задержкой. Он представил себя на сцене, а не перед классом: он уже отсутствовал, находясь на своих собственных каникулах, среди полей, со своей белой мышью в клетке — он всегда носил её с собой. Обеими руками он взялся за большой и роскошный переплет и поднял его над столом, также гордо, как епископ Пергамский возносил митру к своей голове. В конце концов, он положил книгу, поискал страницу, с которой хотел начать, и, в абсолютной тишине, принялся читать: