Анатолий Курчаткин - Стражница

– Не верующая, что ли? – спросила знахарка.

И это было не так; сказать, что не верующая – тоже было б сказать неправду, и она не знала, как ответить.

– Не-ет…видите ли…то есть… – забормотала она, и знахарка снова прервала ее:

– Ладно, твое дело. Была бы крещеная, пошла б помолилась. Другим, глядишь, помогает.

– А если мне… – решилась вставиться со своим вопросом Альбина, – если мне настой какой-нибудь… если бы вы…

– Какой тебе настой, – сказала знахарка. – Не вижу твою болезнь. Молнии в тебе.

– А…а… – как тужась, выговорила Альбина, – это такое…что?

Знахарка перекрестилась.

– Пьет тебя кто-то. От него и молнии. Насылает их на тебя. Горишь, и сок идет, и этот, кто насылает, сок твой тот пьет. Вампир с тобой рядом.

По спине у Альбины снова прокатилась обжигающая волна ознобного ужаса. Она не понимала знахарку, но почти верила ей. Знахарка почувствовала ее через стены дома и прониклась к ней сочувствием, а кроме того, знала о ней такое, догадаться о чем было немыслимо.

– И-и… что? – сумела спросить она. – Что же мне делать? Может… заговоры какие-нибудь?

Знахарка покачала головой.

– Не знаю, горемычная, заговоров. Я травница, не колдунья. Хочешь жить – избавь себя от вампира. Сама уйди или прогони. Без всякой жалости, как собаку шелудивую.

– А как я узнаю, кто это? Есть способы?

– Понять должна. Вот этим местом. – Знахарка подняла свои крупные, почти мужские руки с живота и приложила к груди. – Не поймешь – сгоришь, всю тебя выпьет. А поймешь – рви, хоть тебе это дочь родная.

– Сыновья у меня, – сказала зачем-то Альбина.

– Хоть сын. Ясно, горемычная?

Альбина вышла из горницы к русской печи со стоявшими подле нее лавками, покачиваясь. Знахарка крикнула ей вслед: «С этой не бери ничего!»

Альбина с трудом повернулась, думая, что это к ней, но сухонькая старушка уже оказалась рядом, подхватила ее под руки и повлекла в выходу. «Это не тебе, не тебе, иди, милая, – скороговоркой приговаривала она на ходу. – Уже другие ждут, другим надо. Ты, глянь, стремглав на прием, а другие с темени стоят». Альбина приостановилась, сделав попытку открыть свою сумочку и достать деньги, но старушка ударила ее по рукам и снова пихнула к двери: «Ты что, ты зачем? С тебя ничего, ты что, не слышала?» «Почему с меня ничего?» – подумалось Альбине, но додумывать эту мысль было некогда, – старушка уже открыла перед нею дверь и подтолкнула вышагнуть в переполненные людьми сени, а переполненные сени уже сами собой вытеснили ее из своего тесного закутка на крыльцо, а там – любопытствующие взгляды и любопытствующие вопросы, от которых хотелось убежать как можно скорее, и мысль о деньгах исчезла из нее.

Вернуться к ней заставил водитель. «Что, сколько бабка дерет? – спросил он, когда уже ехали. Пока она отсутствовала, он выяснил у других автомобилистов более приличную дорогу, ехал ею, и настроение его улучшилось. – Я почему спрашиваю, матушка тут у меня… думаю, может, тоже свозить?» Понятия не имею сколько, пришлось ответить Альбина. Почему, действительно, с меня ничего, тут же, вдогонку ответу вновь подумалось ей. И мысль об этом мучила уже до самого конца пути, и не оставляла, когда оказалась дома, и получалось, что единственное объяснение – потому что знахарка ничем не смогла помочь. А выводом из этого выходило, что помочь себе может только она сама, все в ее собственных руках, и не сможет – ничьей вины, кроме ее личной, в том, что с нею случится, не будет.

Вечером за ужином она приглядывалась к сыновьям. В ушах стоял голос знахарки: «А хоть и сын!» Младший нынче чудом был дома, обычно он появлялся за полночь, а то и совсем не появлялся, выговорив, а вернее, вырвав себе это право – не появляться, и что он там делал вне дома, чем занимался, – оставалось только надеяться, что урок прошлого все же пошел ему впрок. Нет, едва ли, чтоб это был он, наблюдая, как он наворачивает за обе щеки, решила Альбина. Он так мало бывал около нее, она его совсем не видела, если он и пил ее соки, то совсем по-другому. Старший, наоборот, редкий вечер теперь отсутствовал дома, они с невесткой последнее время заделались совсем домоседами, утром – на работу, после работы – прямым ходом обратно. Закончив институт, он было распределился на один из городских заводов по специальности, но вскоре у них пошли всякие разговоры с отцом, муж что-то объяснял ему, даже покрикивал: «Ты там необходим! Мы в своих людях нуждаемся! Всё там теперь будет решаться!» – и уже несколько месяцев старший занимал какую-то высокую должность в некоем возникшем недавно коммерческом банке. Сейчас он сидел за столом, держа корпус с идеальной прямизной, будто доска была привязана к его спине, со столовым прибором в руках, по всем правилам – вилка в левой, нож в правой руке, – хотя потребности в ноже по той еде, которую ели, не было никакой, это он сделался таким, начав работать в банке, и в волосах у него появился ровный, прямо-таки лезвийный пробор. Нет, сказалось в Альбине, и он тоже едва ли. Можно было бы допустить вероятность подобного, если б не был сосредоточен на себе. Если бы не был так погружен в себя – никого, кроме него самого; зачем ему пить кого-то, – он упивался собой.