Эдуардо Мендоса - Город чудес

Они сидели за ужином, когда вдруг раздался пронзительный нарастающий вой, задрожал под ногами пол, люстра, звякнув хрустальными слезками, стала раскачиваться и посуда запрыгала по столу. Мажордом, посланный узнать, что происходит, вернулся и доложил: по улице проскакал отряд всадников в белых кирасах, касках с черными плюмажами и саблями наголо.

– Они вывели на улицу тяжелую кавалерию, – пробормотал мажордом. – Там, наверное, происходит что-то куда более серьезное, чем изволил думать сеньор.

– Тебе придется заночевать у меня, – сказал Онофре маркизу. Тот кивнул. – Я дам тебе свою ночную рубашку – надеюсь, она тебе подойдет.

– Не беспокойся. – Маркиз краем глаза следил за горничной, убиравшей со стола посуду. – Я обойдусь.

Всю ночь вдалеке слышались орудийные залпы, стрекотанье пулеметных очередей, одиночные выстрелы снайперов. На следующее утро, когда они вновь встретились в столовой за завтраком, у маркиза де Ута под припухшими глазами образовались темные круги. Ежедневная пресса не была доставлена. Мажордом рассказал, что магазины закрыты, весь город охвачен параличом и прерваны все связи с внешним миром.

– Это долго не продлится. – Онофре обратился к мажордому: – Как у нас со съестными припасами?

– Все в порядке, – уверил тот.

– Дикость какая! – возмутился маркиз. – Сидим тут взаперти, осажденные толпой, – я даже не могу переодеться по-человечески… – Он перевел взгляд на служанку, которая подавала кофе. Девушка густо покраснела и отвела глаза. – Ты не мог бы одолжить мне немного денег? – спросил он Боувилу.

– Сколько хочешь, – ответил тот. – Для чего тебе?

– Чтобы отблагодарить это прелестное дитя, – ответил маркиз, тыкая в сторону девушки большим пальцем. – Да, и вот еще – уволь ее сегодня же.

– Это почему?

– Она в постели ни рыба ни мясо, – заявил он. Онофре Боувила посмотрел на встревоженное

личико девушки. Ей было не больше пятнадцати, и она недавно приехала из деревни, но обладала тонкими приятными чертами лица и хорошими манерами, поэтому ее послали прислуживать за столом и избавили от грязных работ по дому. Онофре знал: исполни он пожелание маркиза, девушку ждет либо бордель, либо страшная нужда.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Одилия, с вашего позволения, – робко проговорила она.

– Тебе нравится служить у меня в доме, Одилия?

– Да, сеньор, очень.

– В таком случае мы поступим следующим образом, – Онофре повернулся к маркизу, – ты сэкономишь на вознаграждении, поскольку тебе не угодили, а Одилия останется в доме и будет получать вдвое больше. Как тебе такой расклад?

Он делал это не из чувства великодушия или благородства и не по расчету, так как не верил в человеческую благодарность. Он лишь хотел дать понять своему гостю, кто хозяин в его доме. Маркиз и он обменялись пристальными взглядами. Маркиз расхохотался. Так незаметно пролетела неделя, фигурировавшая в дальнейшем под названием «трагическая». Они играли в карты и вели долгие разговоры; маркиз оказался приятным собеседником и стал для Онофре бесценным источником новых знаний и фактов: в округе не существовало семьи, с которой у маркиза де Ута не было бы родственных связей и о которой он не знал бы всех интимных подробностей. К тому же маркиз легко делился своими знаниями с Онофре. Для него не было большего удовольствия, чем посплетничать о личной жизни ближнего своего, и он делал это подробно и с блеском. В его изящной ироничной болтовне Онофре отыскивал трещины и бреши, необходимые для того, чтобы потом сделать попытку просочиться в этот непроницаемый мир, покрытый слоем лежалой пыли и тоски, двери которого для него всегда будут закрыты. Иногда после ужина они отправляли мажордома на асотею [88]проверить, как обстоят дела на улице. Если не было опасности, они тоже поднимались на крышу; попыхивали сигарами, потягивали коньяк и, положив локти на балюстраду, наблюдали за всполохами пожаров. Потом, устав от монотонности такой жизни, послали саркастическую записку губернатору: «Положи этому конец – у нас сигары на исходе». Для Онофре это была очень приятная и поучительная неделя, возродившая в нем стремление вновь связать себя крепкими узами мужской дружбы. Однако, вспоминая поведение маркиза на банкете в честь царицы, он понял, насколько тщетны были его надежды.

Над центральным столом висел шелковый балдахин алого цвета, увенчанный гербом дома Романовых, стены и окна салона драпировали такие же портьеры, в каждом углу на подвижных консолях стояли четыре алебастровые скульптурные группы, сделанные специально к случаю. С потолка свешивались шесть круглых люстр с тремя ярусами подсвечников. Кроме люстр и канделябров помещение освещали четыре тысячи восковых свечей, отражавшихся мерцающими бликами в столовом серебре на столах для приглашенных. Стол для почетных гостей был сервирован посудой из чистого золота и севрского фарфора. Глядя на этот блеск, цену которого он слишком хорошо знал, Онофре вспоминал события той трагической недели. Погруженный в свои мысли, далекий от всего, что происходило на празднике, он вдруг услышал грудной бас соседа по столу и вздрогнул от неожиданности.