Унён Чон - Прощай, цирк

— Брат, поедем со мной в Китай, — позвал я, трясся его за плечо.

Некоторое время брат смотрел на меня пустыми глазами, потом снова опустил веки и отвернулся. Я силой заставил его сесть на кровати. Он хмурился и старательно избегал моего взгляда.

— Я говорю, давай уедем в Китай!

Брат, отрицательно покачав головой, сказал:

— А если твоя хёнсу вернется, что тогда?

— Она не вернется! — воскликнул я.

Губы брата чуть вздрогнули. Казалось, он снова собирается плакать. Пара резких слов легко привела его в расстройство. Однако я понимал, что больше не могу смотреть на его слезы. Стоит мне увидеть, как его глаза наполняются влагой, — и я уступлю. Я крепко схватил его за плечи и закричал:

— Даже если вы откажетесь, я уеду один. Поступайте, как знаете! Решайте сейчас: останетесь здесь или поплывете со мной?

Глаза брата становились больше с каждым моим словом.

— Хёнсу ушла! — не унимался я. — Я не знаю, почему она ушла, но она не вернется. Вы понимаете? Если бы она хотела вернуться, то уже вернулась бы. Она не придет! Я повторяю: не придет!

Я не мог сдержать рвущиеся изнутри крики. К кому они были обращены: к брату или ко мне самому, — я не знал. Я понимал, что она не вернется. Как только мы с матерью покинули дом, она тоже исчезла, словно сказочная фея, отыскавшая свое платье с крылышками. И это было неизбежно, ведь не родились еще дети, которые могли повиснуть у нее на руках, а глупый дровосек не догадался спрятать волшебное платье…

— Не придет! — надрывался. — Я говорю: она не придет! Вы понимаете меня?

Брат молчал.

— Мы больше не будем искать ее здесь. Поплывем в Китай. Возможно, там… да, конечно, там мы сможем отыскать ее. Съездим на ее родину, встретимся с родственниками. Может быть, они общаются, так ведь? Так что давайте отправимся в путь — и как можно скорее, а?

Я уже молил. Я чувствовал, что если так будет и дальше продолжаться, то я могу сойти с ума. Если я не уеду, если продолжу ждать девушку, которая не вернется, то увязну здесь навсегда, останусь лежать на кровати, бессмысленно глядя в поток, словно лишившийся души. Брат долго сидел, не произнося ни слова, а потом робко сжал мою руку и сказал:

— Юнхо, тогда… оставим дверь незапертой.

— …

— Ведь тогда, даже если нас не будет, она сможет войти.

Брат поддался моим уговорам. Но это время не прошло для меня бесследно: в груди образовалась огромная дыра, сквозь которую в тело влетал ветер, разрывая мою плоть и высасывая кровь. Мне казалось, ветер прогрызал себе путь через мое горло, голову, пупок, ноги, пока в конце концов я не стал просто развевающейся под его порывами тряпкой.

Я заблудился. В самом центре рыбного рынка. Каждую улочку здесь я мог найти с закрытыми глазами. Я потерялся там, где мог ориентироваться по одним лишь запахам, носящимся в воздухе, где знал каждую мелочь — я мог по памяти описать даже вывеску над неприметной парикмахерской в конце переулка. Но сейчас я оказался не способен определить, даже где нахожусь; я ничего не видел, ничего не слышал — ни звуков, ни запахов. Было такое ощущение, что я очутился в вакууме.

Кто-то прошел мимо меня, с силой толкнув. Я неловко повалился на землю. Какой-то мужчина, с поклажей на спине, чуть повернул голову в мою сторону и тут же продолжил свой путь. Постепенно до меня стал доноситься шум: стук колес тележки, голоса спорящих людей, громкие крики, смысл которых был трудноуловим… Только тогда я осознал, что потерял не дорогу. Я потерял брата.

Это случилось в тот момент, когда появились контролеры. Они возникли словно из ниоткуда, нагрянув без всякого предупреждения, атаковали народ, как толпа оголодавших нищих. Рынок мгновенно превратился в арену цирка. Все смешалось в одну кучу: уличные торговцы, ошивавшиеся на рынке от случая к случаю, бросились в рассыпную; одни контролеры пустились вдогонку за ними, пока другие принялись грузить в машину импровизированные прилавки из досок; женщины в спешке убегали, оставив товар; старики сражались за свою мелочовку.

После того как закончилась битва между контролерами и уличными торговцами, на земле остались в беспорядке лежать побитые фрукты и что-то похожее на засоленные водоросли. Торгаши разбежались, попрятавшись кто куда. Вместе с ними исчез и брат, который должен был стоять рядом со мной.

Брат, который старался ни на сантиметр не отставать от меня, исчез. С того самого момента, как мы вышли из дома, и до сего часа он таскался со мной, как приклеенный. Он вечно держался возле меня, словно я был его последним прибежищем, словно он верил, что если потеряет меня, то потеряет все в этом мире. Но где он теперь? Он ведь не знает ни дороги, ни языка.