Анна Козлова - F20

Я решила все, что было задано ей с прошлой недели. Потом карандашом написала решения всех задач до конца учебника. Закончив с заданиями Анютика, я схватила свою химию, в которую не заглядывала уже пару месяцев. Структура периодической системы элементов, изотопы, строение атома. Химическими реакциями называются явления, при которых одни вещества, обладающие определенным составом и свойствами, превращаются в другие вещества — с другим составом и другими свойствами…

Я сжала ладонями виски, очень хотелось, чтобы настиг психоз, чтобы вокруг все задрожало, перевернулось, чтобы надо было бегать, кричать, только не сидеть так вот, не думать о нем.

— Сережа! — заорала я. — Где ты?! Почему ты не приходишь?! Почему ты не говоришь со мной?!

Экзамены я сдала на одни пятерки. Историчка, пылая горделивым румянцем, отвела меня в кабинет завуча.

— Ты молодец, — говорила завуч, — вот что значит взяться за ум. Ты же можешь, все можешь! И не общайся ты больше с этим Рыдваньским, он ничего хорошего тебе не даст, ты в институт поступишь, вся жизнь у тебя впереди!

Мне вручили почетную грамоту. Историчка пожелала всем хорошего летнего отдыха. Я засунула грамоту в сумку, в коридоре меня догнал Марек.

— Слушай, — он схватил меня за локоть, — я хотел…

— Отпусти меня! — крикнула я.

— Я просто хотел…

Я вырвала руку и убежала. Марек звонил десять минут подряд, с перерывами в пять секунд, потом прислал два сообщения. «Давай встретимся» и «Прости меня». Около подъезда я натолкнулась на Сашу, он сидел на лавочке с банкой пива и слушал музыку в наушниках.

— Смотри, что у меня есть! — я показала ему грамоту.

— Класс, — сказал он, — пиво будешь?

Я решила напиться и переспать с ним в максимально отвратительной форме. Так, чтобы тошнило. Желательно на полу, в грязи, может, рядом с какой-то чужой, пахнущей носками обувью. Лишить этот процесс даже покушений на эстетизм, предварительно вспотеть, упасть, ободрать коленку так, чтобы зеленый след от травы смешался с кровью. И чтобы он еще говорил мне что-то совершенно невыносимое: родная моя, например, или: я так тебя хочу.

Саша жил в Железнодорожном с мамой. Отец умер от цирроза печени. Когда мы, пьяные, завалились к нему, его мама как раз собиралась на кондитерскую фабрику, где всю жизнь работала посменно. У нее были длинные, крашенные в бордовый цвет волосы и толстое тело, которое норовило выглянуть из под свитеров и поясков, как поднявшееся тесто.

— Ты чего среди дня нажрался-то? — спросила она.

— Я не нажрался, — не очень оригинально ответил Саша.

— А ей сколько лет? — его мама указывала на меня. — Ты совсем озверел уже? Ей же шестнадцати нет! Сесть хочешь, кретин ты чертов?

— Я просто в гости пришла, — сказала я.

— Ой… — мама Саши криво улыбнулась. — В гости она пришла! К кому пришла-то, овца ты безмозглая! — теперь она уже обращалась к Саше:

— Сейчас она пришла, а через час в слезах на станцию побежит: мамочка, он меня изнасиловал!

— Мама… — Саша решительно подвинул ее к входной двери. — Мам, у тебя какой-то… нездоровый взгляд на жизнь… Я не буду ее насиловать, мам… Она мне просто нравится… Как человек.

— Передачи я тебе носить не буду! — она вышла и захлопнула дверь.

В подъезде загудел лифт. В Сашиной комнате был наскоро, видимо, его мамой, наведен порядок. Без особого, впрочем, усердия. На диване растрепанной стопкой лежали рисунки — драконы, змеи, какие-то надписи.

— Что это такое? — спросила я.

— Эскизы, — Саша откупорил новую бутылку пива, — татушки.

Через пятнадцать минут я сидела на стуле, голая по пояс, а Саша за моей спиной налаживал машинку. Мы решили сделать рисунок позвоночника по всей длине, от шеи до поясницы — диски, сочленения, на картинке, которую он мне показывал, все это выглядело очень натурально.

— Больно в первую секунду, — сказал он.

Машинка зажужжала совсем рядом, и вдруг впилась мне в шею. Я дернулась, Саша схватил меня за плечо. Казалось, игла проникает мне в настоящий позвоночник, тысяча проколов в секунду, от них по телу разливался жар, я чувствовала, как вспухает кожа, как из-под нее выбегает кровь. Саша то и дело прикладывал к моей шее бумажную салфетку. Когда она пропитывалась кровью, он бросал ее на пол.

— Кожа у тебя тонкая… — сказал он.

Под нашими ногами лежала гора бумаги, в красных пятнах и пятнах краски, боль перешла в иное качество. Она соединилась с Сашиными пальцами, давящими на мой позвоночник, она вобрала в себя их тепло, и когда он убирал от меня машинку, чтобы наполнить краской или прочистить иглу, я чувствовала себя покинутой. Мне хотелось, чтобы все поскорее возобновилось и длилось вечно — стрекотание иглы, прилив крови к проколотой коже, липкая струя, стекающая к пояснице, красная с черным. Я сидела на стуле два часа, Саша дошел до линии лопаток.