Евгений Бабушкин - Библия бедных

Тут как в кино: просят отключать мобильные телефоны. Чтобы ракета не прилетела. Говорят, их наводят по мобильнику – так и погибла бригада телеканала «Россия».

– Займут вон ту высоту – шмальнут по тебе – и нам конец.

Киевский Майдан и луганский Антимайдан поразительно похожи. Чего, конечно, не признают ни те ни другие. Скамейки, палатки, дразнилки – все то же самое. Люди так же жгут костры и варят борщ. И молебны точно такие же, и женщины завороженно смотрят на лопату, вонзенную Турчинову в зад, – смеются и крестятся от смущения. Полгода назад точно такая же лопата торчала в заду у карикатурного Азарова. Как будто один художник рисовал.

– Когда с этой сукой кто-то разберется? Строит из себя богослужительницу, а сама всех на х…й посылает!

А матерятся здесь больше, чем в Киеве.

Город в кольце. Город боится, бранится и ждет конца перемирия. Ищут шпионов. Все на взводе. Но русский паспорт – почти индульгенция. Загадочное слово «Сноб» вызывает у этих людей приятные ассоциации со снопом пшеницы. Но не у всех.

– Ась? Клоп? Давай, клоп, борща с нами поешь. А сала не надо: от него ноги мерзнут.

Они простодушные, радушные, родные. И я чувствую себя почти предателем, когда слушаю их байки и признания: вот приезжал ваш депутат, привез пулемет по частям – собрали здесь, отправили на фронт, спасибо вам, Женя, что так помогаете!

Антимайдан свое дело сделал – силами этих людей новая власть заняла старые здания. И теперь здесь старики и дети в основном. Из палатки выходит красивая девочка Саша. Краснеет, собирает кудри в пучок и говорит, что обязательно будет журналистом. Или фотографом. Саша кормит пятерых котят и тушканчика. Белый котенок слеп.

Двое парней с нашивкой батальона «Заря» едят борщ. Они только что из-под Металлиста, где продолжаются бои. Измотаны. Ритмично сопят и хрустят луком. Один поднимает голову, и я с трудом фокусирую на нем камеру, а он с трудом фокусирует взгляд:

– Россия?

– Россия.

– Аппарат хороший, Россия. Ты с ним осторожней.

Да, Майдан и Антимайдан похожи. Взяв власть мирно, без оружия, они так легко и глупо передали ее военным.

Давным-давно, в мирное время, ходило шуточное доказательство, что Луганска не существует. И теперь его действительно нет. Сейчас это мумия города. Треть жителей покинула Луганск, оставшиеся – оцепенели.

В шаге от центральной, Советской улицы – тишина. Так тихо, что слышно насекомых и дыхание. И голуби оглушительно воркуют, как в умирающем Краматорске. Только здесь они говорят: «Чеку-у-ушку! Чеку-у-ушку!»

Моя спутница – Ольга Тодорова, луганский журналист. Она учит меня голубиному языку и здешнему сленгу. Частный сектор тут называется не «шанхай», а «индия» – «индивидуальная застройка». Из мелких домишек состоит Луганск, но в сердце «индии» – кварталы сталинок. Фантастическая гостиница «Украина», закрытая за ненадобностью, – неоклассика, конструктивизм и барокко. Вчера замки сняли и здание заселили неизвестные в камуфляже. Такие дела.

Ольга умная, тонкая и грустная – а грустит она от того, что в Луганске теперь не место умным и тонким. Так ей кажется. Может, так и есть. Во всяком случае, конструктивизм и барокко здесь теперь не обсуждают. Возможно, тут теперь никому не место.

Мой стул – с простреленным сиденьем. Я жду.

Здание администрации тоже с дырой – след от ракетного удара. К нему тянутся просители. Крикливая баба с понурым, толстым мужем – типичная луганская пара – жалуется на какого-то Горючко, который вымогает деньги, а в прошлом году «отбуцкал мужа в парке». Горючко – двоюродный дядя кума бывшей жены этого, отбуцканного, и пятеро бойцов ЛНР увлеченно разбираются в степенях родства.

– Знаю я этого Горючку – блатота! – говорит старшой и обещает что-то придумать.

Приходит белокурая грузинка Марго. Луганск – столица 120 наций, о чем Марго не забывает сообщить. Она массажист и хочет хотя бы в санитарки, но лучше – на передовую.

– А мужики сидят и бухают! – сокрушаются бойцы. – А лисичанские-то, слышь, совсем е. нулись – говорят, что у них своя республика. Приказы не выполняют.

Наконец приходит Ксения, руководитель пресс-службы ЛНР. Она бывший корректор, в ее кабинете ревет «Рамштайн» и свистят трофейные попугаи. Я получаю волшебную ксиву – разрешение на съемку даже в комендантский час – и порцию жалоб: