Евгений Бабушкин - Библия бедных

– Я Женю давно знаю. Видел его намоленным дядькой. А потом жисть ему показала новую грань. И он от этой грани дернулся, изменился. И стал иначе видеть мир. Без гражданства, без денег, теща достает, никто и звать никак. Вот и обиделся на жисть.

– Да я не обиделся.

– А зачем тогда херню рисуешь? И в политику лезешь?

– Да нет у меня политики.

– Тогда бы ты не писал ничего на картинах своих. А у тебя твои козявочки всякие слова вякают. Это самая политика и есть!

Остановка на полпути: родник со святой водой. Набираем канистру. Спутники спорят, но по-доброму:

– Твои либеральные ценности – это когда у человека калькулятор в глазах!

– Нет, это когда свобода. И когда думаешь своей головой.

– Думать вредно! Надо не думать, а знать!

И художник не обижается, а отвечает очередной байкой:

– Было дело, еще в Кишиневе, охранял табачный комбинат. Там начальник тоже говорил, что думать не надо. Работа была спокойная. Но смотрю, один охранник со мной о Боге говорит. Другой. Третий. Оказалось, всю охранную систему города захватили баптисты и пятидесятники. Нормальные люди! Записал им цеппелинов на болванку.

Приехали. Город Луга. Пьяные корчатся на вокзале. Я прощаюсь. Анатолий Иванович улыбается тепло:

– Не надо мне твоих спасибо. Есть русское слово – благодарю! Ты, главное, историкам не верь. Это все из Торы. Потому и называется: история.

Мы встречаемся снова уже в Москве, в Лялином переулке. Во дворе, направо от крохотного бюста Жуковского, прячется единственная в России галерея наивного искусства. Там уже две дюжины картин Евгения Бутенко, он открывает выставку, неловко бьет в гонг и стесняется стандартных вопросов:

– Как бы вы охарактеризовали свой стиль?

– Да никак.

– Сколько времени уделяете творчеству?

– Да не уделяю. Любое время – творчество.

– Каковы ваши творческие планы?

– Да никаких. Может, умру.

Спорят о стиле: ар брют? наив? аутсайдерское искусство? русский сюрреализм? Вспоминают Босха и Дали. Художник подмигивает:

– Просыпаюсь я в Кишиневе с похмелюги и вижу, как в лучах восходящего солнца друг Паша стоит абсолютно голый и задумчиво засовывает себе грушу в задницу. И это только один эпизод моей жизни. Все выходки Дали – я вживую видел!

Художник убегает – я щас! – и возвращается с бутылкой коньяка. Сам не пьет – наливает поклонникам. Щелкают айфоны. Кто-то спрашивает про деньги.

– Разбогатеть? Конечно, думал. Детям жизнь обеспечу. И еще помогу всем бездомным художникам. А то они работают в офисе, а рисуют по ночам. Я бы давал им деньги просто так. Я бы школы организовал, чтоб там царили свободный дух и любовь к человеку, как в Царскосельском лицее! Я бы сделал так, чтобы люди перестали воевать. Чтобы жили в любви и простоте. Открылись друг другу для общения и созидания прекрасных вещей. Для этого нас Бог создал. А мы ищем надуманных объяснений, которые мы высасываем даже не из пальца, а из жопы. Это просто говно, которым мы себя обмазываем вместо любви и простоты! Но скоро люди объединятся и забудут об условностях. Поймут, что мы все живем на одной планете, а не по разным странам. И настанет время, мы будем едины.

В Европу два входа: парадный и черный. Я пробовал оба.

– Путин-Путин! Медвед! – кричат на парадном.

Это сербский пограничник рад красному паспорту. Автобан абсолютно пуст.

Черный ход – тропинка тремя километрами восточней. По тропинке ползет змея из людей. Мы разные. Сирийцы светлые, как я. Курды смуглые, с усами. Хазарейцы. Персы. Ассирийцы. Афганские таджики. Какие-то вовсе узкоглазые парни. И еще люди с серой кожей. Это когда долго идешь пешком по пыльной стране.

Потом навстречу выходят дети.

– Френд! – кричат они. – Такси-такси, хандред эвро!

Но до деревни – я знаю – осталось немного. И мы идем. Позади пожилой хазареец. С ним жена и дочка. В Иране в них стреляли. В Турции отобрали еду. В Греции натравили собак. В Македонии избила полиция. А идут они месяц.

Это я узнаю потом. А пока я вижу, как человек спотыкается, падает и остается лежать.

Впереди деревня Миратовице, солнце заходит за минареты. Хрипло, в записи, поет муэдзин. Это Сербия, но в грязных домиках под красной черепицей живут албанцы, мусульмане. Фермер гонит скот с полей. Люди и коровы выходят на деревенскую площадь.