Ольга Славникова - 2017

Разговор гудел, переходя от тревожных, никому не понятных общественных перемен к свежим лесным историям и обратно. Двое – Гаганов в Лялинском, маленький Витя Шуклецов недалеко от озера Уткул – видели древнего оленя с серебряными копытами, самого старого из горных духов, в последний раз являвшегося в начале пятидесятых, чтобы показать «хвосты» золотого песка какому-то горемыке по фамилии Макейкин – севшему за это счастье на пятнадцать лет. По словам Сереги и мелко моргающего Вити, палеонтологический призрак был высок, едва скрываем бушующим березняком, четырехметровые в размахе рога напоминали костяные орлиные крылья и вспугивали птиц. Плейстоценовый зверь улыбался черной замшевой пастью, показывая саблевидные клыки, темный желатин первобытных очей в грубых шерстяных ресницах казался одновременно зрячим и слепым, серебряные копыта на мощных передних ногах, испачканные болотистой почвой, были сильно окислены. Судя по довольным и загадочным физиономиям Сереги и Вити, Серебряное Копыто не оставил их без богатого клада.

Остальные добытчики тоже не жаловались. В очищенных и странно освеженных рифейских местностях появилось много драгоценных ящерок: узенькие, словно вышитые бисером создания совершенно не боялись человека и резвились, выписывая восьмерки, на зернистых валунах. В горячей шелковой траве струйками масла скользили ужи, что тоже было благоприятным признаком. Несколько раз добытчики снимали с веток, с шершавых скальных выступов живую режущую нитку – волос Златовласки, дочери Великого Полоза, трехметровой женщины с клубящейся жидким золотом безглазой головой, способной превращаться в сильно намагниченную подземную змею. По недостоверным свидетельствам, изредка на лице существа, похожем на обтянутый тканью кулак, все-таки разверзались стеклянные трещиноватые глазищи – и тогда зарвавшийся старатель, обливаясь потом и смертельным трепещущим светом, мгновенно превращался в золотую скорченную статую. Как всякий горный дух, рифейская Горгона была своенравна; однако волос ее, помещенный в обыкновенную бутылку, жил, ничем не питаясь, несколько лет и приносил владельцу, если он не жадничал, сказочный фарт. Бесшабашный Рома Гусев притащил похвастаться свой роскошный экземпляр: синяя лекарственная склянка, залитая сургучом, напоминала милицейскую мигалку, ослепительная нитка в ней плясала, оставляя на сетчатке бешеную белую спираль.

В общем, сезон выдался для хитников удачный. Как это было принято среди основных, сидящие за столом помалкивали насчет своих находок, но много говорили про перемены ландшафтов. Лица при этом становились растерянными и умиленными. Рассказывали, что даже яркие, охапками зелени и желтых лаковых купальниц покрытые болота в этом году напоминали райские кущи. Вновь забили лесные родники, тонкие песчинки в них кружили, будто в холодную сладкую воду все подмешивали и подмешивали сахару Русла ручьев стали настолько чисты, что, выложенные сердоликовой и кварцевой галькой, напоминали ювелирные витрины. В горах безумно пахло ягодой, смолой. Бесчисленные птичьи голоса, звучавшие то близко, то далеко, давали на слух ощутить лесные глубины – сырые, дымные бездны, пронизанные папиросными лучами солнца и столь же бесплотными темными стволами, из которых тут и там ткались более сложные, подвижные, странные призраки. Горные поляны, опушки, даже откосы протертых, каменной крупой засыпанных шоссеек выглядели словно раскрытые Красные книги. Здесь в изобилии цвели курчавые дикие лилии, полные пудры, и синие призрачные ирисы, и губастые, с простроченными листьями венерины башмачки – не говоря о простых гвоздиках-«часиках», обильном клевере, мелких мятых маках на тонких стеблях, похожих на шерстяные нитки. Небольшие черные озера таинственно белели сырыми звездами кувшинок; крупные, плотные, как яблоки, цветы окружали очарованную лодку, их стебли, подсвеченные солнцем, уходили в золотую, живыми частицами играющую мглу. Трудно было удержаться от соблазна, руки сами тянулись присвоить красоту – и лодку головокружительно водило на привязи, пока где-то далеко, в стороне и глубине, не обрывалась тугая пуповина и добыча вместе со своим резиновым шлангом не оказывалась на коленях восхищенного браконьера. Что касается Илимского заповедника, то он представлял собою действующий храм. Массивы скал и массы прозрачного синего воздуха были одинаково каменны, одинаково воздушны; круглое озеро Илим стало настолько прозрачно, что увеличивало, будто лупа, затонувший лет двести назад, похожий на недоеденную курицу маленький баркас: редкие орланы-белохвосты, выпущенные из Центрального Рифейского зоопарка без особой надежды на успех, вывели птенцов.