Ольга Славникова - 2017

Дамы и господа, съехавшиеся на собрание кооператива «Купол», краешками глаз, острыми и блестящими, косились на демократично одетого Крылова, кое-как начистившего ради Тамары дырчатые летние ботинки. Всего собралось человек восемнадцать, и господ было больше, чем дам. Тут присутствовали заместитель председателя областного правительства Гречихин, абсолютно непроницаемый чиновник, длинный, с удлиненным, почти инопланетным черепом, с большими дряблыми ушами, покрытыми пухом; областной министр финансов Саков, полный молодой человек в превосходном костюме цвета лепестков японской вишни, с плутоватым личиком Амура, и областной министр культуры Деревянко, старец с пылающим носом, бывший композитор. Командующий Рифейским военным округом генерал Добронравов прибыл в штатском, но было что-то неистребимо армейское в тугой осанке генерала, в манере вытирать, обкладывая его платком, привычный к фуражке розовый лоб. Депутат Государственной Думы Саллиулин, плотный, как масло, татарин в круглых очках, с округлыми широкими бровями, словно подведенными сапожным кремом, без конца говорил по мобильнику, прижимая его ладонью к щеке и раскачиваясь. Олигарх Бессмертный, как всегда в последнее время, был ироничен и печален, подсохшая голова его то и дело клонилась на грудь, на излишне легкомысленный галстук, украшенный какими-то радужными росчерками; с ним пыталась болтать дочь губернатора от предыдущего брака, по совместительству владелица сети аптек Евгения Кругель, самая юная из всех собравшихся, вислозадая, как оса, тридцатилетняя брюнетка, но олигарх только поглядывал на нее кроткими стариковскими глазами и невнятно мычал.

Общество в ожидании хозяйки мероприятия попивало мелкими глотками минеральную воду с голубыми, нежно сияющими при таянии кубиками фитнес-льда и легкое белое вино. Почему-то в приглашенную элиту затесался писатель Семянников, бескровный и безумный, колотивший облупленной тростью по ножкам породистой мебели, хлопая иногда и по ногам присутствующих; лысина классика, уже почти совсем лишенная седин, напоминала куриное яйцо с остатками помета, на пиджаке, не соответствовавшем сезону, глухо рдел советский орден. Семянников приставал к Деревянко, пытаясь всучить министру культуры какие-то бумаги, иные довольно ветхие, испещренные линялыми печатями и насквозь проеденные какими-то фиолетовыми подписями. Деревянко морщился, но в бумаги глядел, из чего Крылов заключил, что не только классик, но и многие другие боятся супруги писателя, госпожи Аделаиды Семянниковой, возглавившей в городе сразу несколько женских комитетов и носившей, в подражание супруге Президента, защитный френч.

– Добрый вечер, господа! – голос Тамары перекрыл ледяное шуршание общества, и она появилась в дверях, очень эффектная в плотном розовом шелку абсолютно строгого покроя, очень напряженная на высоких клиновидных каблуках. – Спасибо, что откликнулись на мое частное приглашение. Прошу в конференц-зал!

Конференц-зал Тамариного офиса, весь из закаленного стекла и мореного дуба, отливающего сталью, производил впечатление холодной стерильности. Здесь и вправду было холодно, нашатырная альпийская цветочность слабо размывалась живым и слабым запахом лилий, отражавшихся тут и там в темных полированных поверхностях и похожих на большие крапчатые звезды. Город за сплошными окнами, настроенными на слабое затемнение, стоял совершенно беззвучно, плавясь на желатиновом солнце, и маленький самолет, заходивший на посадку в аэропорт «Кольцове», золотился булавкой на фоне вспененных, прокипяченных зноем облаков. Далеко, на горизонте, два полотна дождя, светлый и потемней, находили друг на друга, будто косо задернутые шторы, и дрожали, озаряя недра тучи, электрические нити.

Приглашенные расселись, согласно табличкам, за овальным столом, напоминавшим небольшое озеро и не имевшим на поверхности ни единой пылинки; при этом несколько кожаных кресел остались свободны, и соседи искоса прочли фамилии отсутствующих. Видимо, это позволило самым осведомленным сделать какие-то выводы. Крылову с самого начала не понравилась атмосфера собрания. Тамара была очень хороша сегодня, розовый шелк озарял ее лицо, придавая нежный очерк волевому подбородку, – но мужчины, отражаемые в глади столешницы жидкими пятнами, глядели на нее без обычного одобрения и готовности соответствовать. Самые важные из них скорее были раздражены, Гречихин, часто моргая, кусал карандаш, прочие сидели, будто жабы на листе кувшинки, и таращились в пространство.