Ольга Покровская - Полцарства

– А может, как-нибудь перенесёте, чтобы и Лёшенька с нами? – брякнул добрый Илья Георгиевич.

– Да зачем он? – пользуясь отсутствием Асиного супруга, бесцеремонно возразил Болек, и в тот же миг с лёгкой руки волшебника на кухне Спасёновых расцвёл летний мир волжского городка. Солнце было местное – из окна. А всё остальное – ветер с реки и тёплая пыль дороги, и смородиновые кусты во дворике, с которых, прямо не слезая с качелей, удобно обрывать ягоды, – оказалось рождено силой коллективного воспоминания. Что за блаженство это речное лето! А мистический мрак колокольни чёрным августовским вечером, в шторм! А костёр с «шашлыками» из хлеба и помидоров! А вечный Первомай теплоходов!

Наперебой они вспоминали, как аукали заплутавшую в лесу Асю, и поход в монастырь на Яблочный Спас, и припомнили даже коммерческое предприятие по продаже туристам человечков из сосновых шишек, за которое бабушка на три дня посадила Софью полоть огород, а Болека, хоть он и был зачинщик, только выругала.

Было твёрдо условлено, что в мае Болек вынет неделю из рабочего графика и они соберутся прежним составом на территории детства. В последние годы дети Спасёновы навещали родителей на новом участке в окрестностях городка – десять минут езды от исторического центра. Там общими усилиями был выстроен добротный дачный дом, разбит сад и огород. Квартирка в дряхлом особнячке пустовала, тогда как именно в ней и хранились все сокровища детства.

– Если только к тому времени я не буду в тюрьме! – прибавила Софья, когда Илья Георгиевич убежал на зов – помочь с пирогами.

– Не будешь! – пообещал Болек. – Ты мне крайне необходима – значит, как-нибудь обойдётся. Ты ведь знаешь – мои желания для Вселенной приоритетны.

– А Саня с нами? – спросила Ася, обогнув стол и глянув в окно, на солнечный двор – не бежит ли брат?

Саню ждали долго. Давно накрыт был стол, остыли пироги, Лёшкины подмороженные розы одна за другой начали вешать головы. Софья угнездилась в кресле с ноутбуком – поработать, и Болек, внимая садоводческим историям тёти Юли, подумал, что теперь уже вряд ли успеет посмотреть, как младшая кузина задует свечи, – самолёт не ждёт!

– Слушайте, может, сядем уже? – буркнул голодный Лёшка, и сразу же позвонили в дверь.

Первой вошла молодая дама приятной полноты, белокожая и чернобровая, русская зимняя боярыня с властной складочкой над переносицей и яркими настороженными глазами – Санина жена. Впереди себя она подталкивала свою маленькую копию – пятилетнюю дочь.

Саня ворвался следом и, обняв Болека, первым оказавшегося у него на дороге («Ох, молодец, что приехал! Здравствуй!»), кинулся к матери и отцу. Схватил обоих в охапку и стиснул со стоном. «Тихо! Папу не задуши! Пусти!» – вскричала мама и, отстранив Саню, оглядела его смятённо и жадно – так что невольно и все остальные сосредоточили взгляд на её сыне. На нём была светлая великолепно выглаженная рубашка, но верхняя пуговица расстёгнута, а вторая застёгнута перекошенно – на третью петлю. Русые волосы давненько не стрижены, под глазами – синяки недосыпа, но сами глаза светлые и влюблённые. Саня как Саня. «Папа, ну ты как? Выглядишь хорошо! Илья Георгиевич, а я к вам собирался как раз! Я там кое-что придумал, попробуем поменять лекарство. А Пашка придёт?» – городил он вразнобой, желая и не имея возможности вникнуть с ходу во все вопросы.

Тем временем мама взялась перестёгивать пуговицы на рубашке сына. Мелькнул крестик на верёвочке.

– Серёжа! Надо крестик ему купить! Ты посмотри, какой у него облезлый. Где ты взял его? – И, отпустив наконец Саню, оглядела накрытый и, кажется, подтаявший от ожидания стол. – Ну что, садимся?

– Вы простите меня! Пришлось к Нине Андреевне! Ну нельзя было уже откладывать! – взялся объяснять Саня, сев возле родителей – напротив сестёр и Болека. – Представляете, ей, оказывается, не полагается эта медаль! Ну, к юбилею Победы. Мы-то с ней думали, дитя войны, к тому же дочь репрессированного! Я все инстанции обегал – нет, не подходит эта категория! Так обидно! Пришлось вот к ней заскочить, успокоить хоть как-то, чтоб не расстраивалась. Я прямо не понимаю, ну что, медаль одинокой старухе им жалко? И человек-то святой! Умница такая! Я её назаписывал даже на телефон – такие вещи мудрые говорит, не всякому даже и праведнику такое спускается. Сейчас я вам её покажу, у меня тут есть… А она бы немножко хоть медали порадовалась! – договаривал он, под улыбки родственников листая фотографии в телефоне.