Ольга Покровская - Полцарства

Саня остался один, если не считать сороки с ободранным хвостом, севшей на яблоневую ветку и пытавшейся завести с ним разговор. Её сокрушённые вскрики были похожи на скрип самодельных качелей в далёком Санином детстве.

«Ну и что мне делать с ними со всеми?» – подумал Саня, взглянув на птицу. Сорока крикливо ответила, что он эгоист, как все люди. У неё такое с хвостом! И годы уже не молодые, и нет никаких сил чинить гнездо. А он не жалеет её, а думает о каких-то «всех»!

Саня вздохнул и, поднявшись со скамейки, почувствовал, что ботинки промокли капитально. А карман пальто – да, карман уже несколько секунд распирает требовательный гул виброзвонка. Маруся волнуется – цел ли её супруг и не пора ли разогревать обед.

Что поделаешь! Не успевал он уже домой. Пришлось признаться Марусе и про именинного Николая Артёмовича, и про грядущие крестины, а в утешение ещё и объявить, что на вечер договорился с сёстрами насчёт Леночки. («Господи, что же вру-то так много!»)

Кое-как успокоив Марусю обещанием вечерней прогулки, Саня побежал к метро. Если поднажать, он как раз успевал на встречу с отцом Андреем.

Как быть с Асей? Рассказать ей? – думал он по дороге. Конечно же, планы Курта «занять своё место» были отчаянной фантазией, но и фантазия, Саня это знал, могла в какой-то миг прорвать границу с реальностью и изменить ход жизни. Вот была у Софьи фантазия, что Курт ей друг, что, может быть даже, она слегка в него влюблена. Всё это жило в фантазийном мире, не воплощаясь. И вдруг со всей мощью действительности Софья взяла на себя его вину. Вот тебе и фантазия!

У метро Саня спохватился и позвонил Асе – спросить, можно ли к ним на вечер закинуть Леночку? Вопрос был трудный, и Саня об этом знал. Пугливая и замкнутая Марусина дочка не нравилась Серафиме – та считала кудрявую, с выпуклым лбом и голубыми глазами, крайне неизобретательную Леночку за куклу, а играть в куклы, тем более с куклами, она не любила. Ей больше нравился хомяк либо ящик с игрушками для мальчишек, вынутый как-то под Новый год с антресолей, из глубины Саниного детства, и уже не убранный на место. Леночка хныкала от скуки, Серафима сердилась и загораживала от Марусиной дочки свои игрушки. Наконец поругавшихся барышень утихомиривал кто-нибудь из сестёр, а чаще – призванный на помощь Илья Георгиевич, и начиналось чтение книжки.

– Ася, есть минутка? – дозвонившись, приветствовал он сестру. – Слушай, вы убьёте меня, если мы к вам Леночку на вечер закинем? Очень нужно! Мы, может, часиков…

– Саня, я в приюте! – перебила Ася. – Плохо с Агнеской! Мы тебе не стали звонить, потому что ну куда ещё тебя дёргать! Но раз уж ты сам позвонил, может, забежишь?

– А что плохо? – растерялся Саня.

– Пашка говорит, пневмония, а Тани нету! Она на вызове в Подмосковье.

– Какая ещё пневмония! Вы что, сдурели! А ну дай мне его! – разволновался Саня. – Или нет, без толку с ним разговаривать. Раз нет Татьяны, берите собаку и поезжайте к врачу!

Ася бросила трубку.

Саня прошёл несколько шагов и, замедляясь потихоньку, остановился. Что-то делает он не так, раз неотложные задачи не умещаются в земные сутки.

Выбирая между разговором с батюшкой об обязанностях крёстного и Пашкиными доходягами, Саня колебался недолго. Он с чистой совестью вызвал номер отца Андрея и сказал, что не придёт сегодня – появился срочный пациент. Тот отвечал молодым, весёлым голосом, пожелал ангела в помощь во всех благих делах.

Через пятнадцать минут, лихой и вольный, как игрок, промотавший всё, Саня влетел на территорию Полцарства и нашёл государя с фонендоскопом в ушах и глазами на мокром месте.

Агнеска, худая собака с гладкой бронзовой шкурой и волшебно-чёрными, немыми от пережитых бед глазами, была главной любовью и поражением Паши Трифонова.

Прошлой весной дети из окрестных домов нашли на опушке леса собаку с горлом, обмотанным железным тросом. Должно быть, живодёрство случилось давно – шерсть вылезла, железо вросло в мясо, из-под страшного «ошейника» сочилось. Агнеска зарылась в корнях берёзы – умирать. Пашка принёс её в Татьянину лечебницу на руках. От ужаса Агнеска закаменела – шерсть встала дыбом, лапы растопырились. Он нёс её, как деревянную лошадку-качалку. Но, едва почуяв пол, она вновь обрела гибкость и ползком удрала под диван.

Пашка не смог приручить Агнеску. В отличие от других собак она не отводила перед хозяином глаз, а немо терпела соприкосновение взглядов – столько, сколько потребуется. Так же немо и неподвижно, словно находясь за гранью выносимого, она терпела предпринимаемые Пашкой попытки общения и, стоило хозяину отвернуться, скрывалась под диваном. Пашка не знал, что придумать. Все попытки «социализации» упирались в клубок неизбывного Агнескиного ужаса перед миром.