Ольга Покровская - Полцарства

Он поморщился и, не отходя от окна, попросил у сестры что-нибудь от «мигрени».

Софья, с тревогой наблюдавшая за ним, метнулась к сумке и через полминуты подала ему таблетку и стакан воды.

– Ну как? – спросила она, когда Болек наконец отошёл от окна и опустился в кресло.

– Ты о разговоре или о моей головушке? Если о разговоре, то мне в целом понравилось, – сказал он, морщась и потирая висок. – Я даже получил удовольствие. Ты вообще в курсе, с чего пошла травма? – взглянул он на кузину, взволнованно присевшую напротив. – Его разрушило зрелище зла. Он увидел нечто ошеломляюще гнусное и не смог побороться. Плюс ко всему в этом зле участвовал его заказчик.

– Я боюсь, всё проще… – возразила Софья, но Болек не обратил внимания на её реплику.

– Знаешь, у меня тоже был случай. Клиент… Я помог ему войти в силу, а через пару лет увидел масштаб злодеяний, на которые снарядил его.

– Что за клиент?

– Молодой бизнесмен. Не важно. Важно, что он такой не один в моей практике.

– Какое тебе дело до выкрутасов бывших клиентов? Болек, ты меня пугаешь!

– Я сам себя пугаю! – согласился он и ободряюще подмигнул Софье. – Не переживай! Время от времени полезно перетряхнуть свои ценности. Я неплохо пожил без вины. Вдруг теперь моей душеньке захочется побыть виноватой? Кстати, что у него там за любовная драма?

– Любовная драма? – Софья удивлённо и настороженно взглянула на Болека. – Ну, я слышала, давно была какая-то подруга, Маша… Даша… Но чтобы драма? Может, он в меня влюбился, а я и не заметила? – Выражение её лица вдруг стало потерянным, детским.

Болек задержал взгляд на сестре, что-то беря на заметку, и кивнул:

– Ясно. Ну а насчёт собачьего приюта? Можешь рассказать поподробнее?

– Поподробнее я не знаю. Мы с ним на такие темы не общаемся. Только по работе, – покачав головой, сказала Софья. – Спроси у Аси. Она недавно псов туда пристроила. Кстати, и Курта видела там. С шампанским! Как раз в тот самый день. – Софья встала, прошлась по комнате и вдруг, взявшись за лоб, сказала отчаянно и горько: – Господи! Любовная драма. А я-то, дура, всё жалею его! У всех любовь! Одна я пашу как проклятая, и никакой любви! – Она чуть не плакала.

Болек внимательно посмотрел на сестру. Когда ему было шестнадцать, а ей и того меньше, всё долгое волжское лето он ходил за ней по пятам. Он написал её имя на всех лодках, отправил его с воздушным змеем в небо, водрузил на затопленную колокольню. Но подвиги не уменьшали, а только разжигали стыд за собственную нелепую, не достойную счастья личность.

Тем страшнее было узнать о Сониной дружбе с белобрысым Артёмом. Он был из «богемной» семьи, купившей в их городке дачу с причалом, и уже снялся в парочке сериалов. И хотя иногда деревья, травы и прочие силы природы приносили Болеку весть из «подземных источников», что Соня тоже любит его, он не мог им поверить.

Лето заканчивалось, потекли дожди, перемежаемые слабым солнцем. После дождя дворик наполнял грустный запах флоксов. Софья склонялась, осторожно приподнимала цветочную головку «за подбородок» и окунала в неё лицо, как в полный слёз платок.

В последний день накануне отъезда в Москву она купила в киоске несколько толстых тетрадей и, усадив Болека рядом с собой на лавку у крыльца, весь вечер готовила ему «приданое» на грядущую осень и зиму. У бабушки было полно цветных лоскутов. Если обернуть обложку тканью, через двадцать минут работы иголкой простая тетрадь превратится в достойное хранилище шедевров.

Тетради не годились для школы, но для вольных записей в самый раз. Когда работа была закончена, Болек с подарком остался на лавочке, а Соня направилась к пристани. Там, покуривая на перевёрнутой лодке, её ждал поклонник.

Тем же вечером Болек сел в лодку и, отплыв порядочно, отправил тетради на дно Волги. Он так сильно желал, чтобы Соня в него влюбилась, и так ясно видел свой проигрыш, что категорически не понимал, как сумеет с этим справиться. И всё-таки знал, что сумеет. В нём пел голос раненой, но живой человеческой гордости, чувство собственного достоинства, смятое первой любовью, но не убитое. Вскоре оно высвободилось из-под спуда и предложило ему высокую цель.

Ранним утром, не спросив у бабушки разрешения и не простившись, Болек сбежал в Москву к матери и сообщил ей своё решение. Мать, остававшаяся в России исключительно из-за сына, торжествовала. Сбылась её мечта. Через год они уехали на её родину в Польшу. Ей удалось сохранить работу в посольстве, а Болеслав стал студентом Варшавского университета.