Ольга Покровская - Полцарства

В глубине заросшего травой переулка, на уровне третьего или четвёртого участка, глаза выхватили пятно солнечной зелени. Так светла бывает поляна в лесу, проглядывающая сквозь деревья. Ну вот – шиповник в цвету и дачный дом с открытой верандой. Приехали!

Худая бронзовошкурая собака, первой увидев чужих, нырнула под дом и затаилась. За ней рванул Пашка и, заглянув под крыльцо, велел вылезать.

«И здесь всё то же. Ничего не меняется!» – подумал Болек и понял, что, в общем, рад – Пашке, собаке и особенно Илье Георгиевичу, сидевшему в раскладном кресле возле подозрительно творческого развала на садовом столе.

На старике была новенькая рубашка оттенка «яблоневый цвет» – подарок Софьи. Модная розоватая ткань оживляла бледное лицо, но в целом, на взгляд Болека, он выглядел неважно. После инфаркта чубчик на лысоватой голове как будто совсем истончился и превратился в пух. Пух этот ласково пошевеливал… даже не ветер – закатный луч!

С прищуром, словно не узнавая, старший Трифонов взглянул на вошедших и в следующий миг был атакован Серафимой.

– Ох! Приехали! Ну, молодцы, молодцы! Ася! Приехали! – крикнул он, обернувшись на дом, но возглас получился дребезжащим, тусклым. – Тихо, деточка! Тихо, ты же свалишь нас… – попытался он отстранить Серафиму, вздумавшую залезть на перила его раскладного кресла. На счастье, подоспел Пашка и увел девочку в дом, где скучал в клетке заранее перевезённый на дачу хомяк Птенец.

– Илья Георгиевич! – проговорил Болек так, словно не видел старика сто лет и не чаял увидеть. – Илья Георгиевич… – И, подойдя, приобнял его.

Из дома вышла Ася в смешном клеёнчатом фартуке, сплошь окровавленном вишнёвым соком, как и руки почти до локтя – вынимала из ягод косточки. Как-то грустно улыбнулась приехавшим. Целоваться не подошла.

– А родители в городе за продуктами, скоро будут! – сказала она. – Сейчас, я только руки помою!

И уже не вернулась.

Болек придвинул пластмассовое кресло к столу и, расположившись, заглянул в бумаги Ильи Георгиевича.

– Мы тут, Болюшка, видишь, занялись с Пашей моим трудом! Он перепечатывает в компьютер и по ходу читает вслух, чтобы я мог поправить. Очень так удобно! Знаешь, и местами мне даже нравится. Есть мысли! – оживляясь, похвалился старик.

Болек с серьёзным видом взялся просматривать стопку бумаг.

– А знаешь ли, что мне сказал Саня? – тем временем продолжал Илья Георгиевич. – Что надо работать с размахом, не озираясь на возраст, потому что мы не знаем, что нас ждёт впереди. Может быть, очень даже интересное продолжение наших земных проектов!

Болек отложил бумаги и, подперев ладонью голову, с любопытством посмотрел в его старое и жалостливое, но симпатичное все-таки лицо.

– И ещё он сказал: всегда можно надеяться. Как когда ждёшь доброй вести. Очень может быть, к тому времени, как мы с Пашей доделаем рукопись, что-то переменится в мире. Что ты об этом думаешь, Болюшка?

– Я думаю, что Саня попал в тупик, – со вздохом проговорил Болек. – Но ещё я думаю, что ничего не знаю наверняка. Поэтому давайте так и будем считать, как он сказал. Всегда можно надеяться.

Илья Георгиевич кивнул и, понизив голос до полушёпота, прибавил:

– А я ещё вот что думаю. Всё-таки Саня – человек с прекрасным обновлением клеток души! Они у него не черствеют, не образуют корку бесчувственную. Нежные, как у ребёнка. Может быть, он просто больше чувствует, чем мы? Как говорят, маленькие дети много чего видят, чего мы уже не можем воспринять… А вообще, жизнь ведь такая хорошая! – неожиданно подытожил он. – Если б только умирать не надо!

А затем вернулись тётя Юля с дядей Серёжей, и всё оказалось по-прежнему. Спасёновский рай принял беглецов и, не дав передохнуть, вовлёк в труды по своему процветанию. Перетащили в дом сумки с продуктами и взялись за приготовление ужина. Участвовали все, кроме Аси. Весь вечер, пока не стемнело, она работала в парнике, обрывала на огуречных побегах пожелтевшие листья. Болек понимал её усилия – на этом тихом краешке жизни, в «рукаве» реки, укрытом от большого течения, она набиралась новых сил.

После ужина, позднего и затянувшегося, обнаружилось, что в саду совсем темно и пахнет ночными цветами. Софья отправилась укладывать Серафиму. Ушли к себе, в комнату для гостей, Илья Георгиевич с Пашкой. Но в обычае у сов-Спасёновых был полуночный чай с чем-нибудь вкусненьким и, если ночь тепла, – разглядывание звёзд на безоблачном июльском небе.

Рассчитывая на продолжение, Болек спустился в сад. Ночь, приглушив возможности зрения, ярчайшим потоком заполнила слух. В отдалении звенела вода – Ася на улице под навесом мыла посуду, а на веранде дядя Серёжа, взяв флейту, перебрасывался репликами с ночной птицей.