Ольга Покровская - Полцарства

– Очень шумно, – проговорил старик. – Прямо сердце перестраивается под этот ритм.

Саня подошёл к окну и выглянул – грохотало в припаркованной за оградой машине. Набор звуков, больше похожий не на музыку, а на работу конвейера, неумолимого и бессмысленного, сотрясал воздух.

– Я сейчас, – сказал он и, промчавшись долгим коридором, через охрану, прямо в халате вышел.

– Ребят, вы тут ждёте кого-то? Пожалуйста, выключите вот это ваше… музыку, – сказал он, заглядывая в опущенное окно машины. – Тут больница, если вы не в курсе. Человек с инфарктом уснуть не может.

– А мы за территорией! – раздался с заднего сиденья визгливый девчачий голос.

– Вы хоть знаете, сколько времени? Я полицию вызову.

– Да я сам милиционер! – благодушно процитировал парень под взрыв смеха в салоне.

Саня дёрнул дверцу и, схватив водителя за грудки, принялся объяснять всё заново.

Когда он вернулся в палату, басы по-прежнему колотились в окно, но были не столь навязчивы – громкость убавили.

– Ничего тут не поделаешь, Санечка, – сказал Илья Георгиевич. – Всё меньше музыки остаётся в мире. Всё больше шума. – И, взглянув в окно, удовлетворённо отметил: с востока, поглощая огни и грохот человеческой жизни, двигалась поющая стена дождя. – Саня, ты поезжай за Пашей! Поезжай сейчас. Просто чтобы я знал, что ты с ним, – помолчав, сказал он и отвернулся к стенке.

Когда Саня выбежал из больницы, по зазеленевшим тополям уже вовсю бил дождь. Пахло землёй, клейким и сладким истоком лета. И душа, пусть не полностью, но хотя бы отчасти, была обезболена запахом тополей и дождя.

На Пятницкой, где он очутился через двадцать минут, дождь ещё не начался – над асфальтом и плиткой клубилась сухая пыль. Кроны деревьев, сгибаемые страшным ветром, ложились почти параллельно земле и мели пустынные улицы города. Саня словно бы находился внутри иной реальности, где местность менялась согласно движениям души. То был дождь, то не было, то умирал Илья Георгиевич, а то шёл на поправку. И во всей этой неразберихе ещё и предстояло ехать на поезде и неведомо где ловить Пашку.

«Паша, надо простить!» – мысленно повторял он, репетируя будущую речь, и чувствовал, что несёт это слово – «простить» – как снежинку на варежке. Как бы не сдуло её, как бы она не растаяла от слишком горячего, торопящегося куда-то дыхания.

Недалеко от дома на его почти севший телефон позвонила Наташка.

– Александр Сергеич! Слушайте! Он, оказывается, письмо мне скинул, а я, дура, почту не смотрела! – сказала она взволнованно. – Он с Агнеской едет к отцу. У его отца мастерская по древним инструментам. И, знаете, что ещё тут пишет? Что песни, музыка – они не болеют и есть не просят! Представляете? Что музыку нельзя пнуть ногой! Нельзя замучить, убить! Переслать вам?

Саня остановился и, прислонившись к фасаду какого-то дома, слушал. Ветер подныривал за спину, желая оторвать его от стены, как если бы Сане не полагалось делить усталость с кирпичной кладкой.

– Танюлька сейчас у его матери. У отца мобильный не работает. Они через посёлок пытаются с ним связаться. Мы, как будем что-нибудь знать, позвоним!

Саня кивнул, затем сообразил, что Наташка не слышит его кивок, и сказал:

– Хорошо! Я посмотрел, в полпятого есть поезд на Петрозаводск. Если не выяснится ничего, поеду.

Простившись с Наташкой и позволив ветру оторвать себя от опоры, Саня пошёл к дому. В голове было тяжело. «Полчаса подремать? – раздумывал он. – Или уж потерпеть до поезда?»

Свернул в арку двора и, словно опять попав в другую реальность, на этот раз в чужой сон, застопорился. На маленькой лавочке, под фонарём, золотившим ветки липы, сидели Курт и Ася. Саня, проморгав усталую муть, вгляделся и подошёл. В свете фонаря герои были видны ему, как на сцене. Лицо Курта, ссаженное и припухшее, так противоречило лирическому выражению глаз, что Саня, забыв на миг о бедах, воскликнул:

– Женя! Ну ты как? Сильно отекло? Дай посмотрю!

– Да нормально. Александр Сергеич, присаживайтесь! Только подрясник снимите! – улыбнулся Курт.

Саня оглядел себя: ветровка была надета поверх халата, который ему выдали в больнице. Он снял её и положил на колени. Снял потом и халат, сунул в рукав ветровки. Опомнился, вытащил и остался с белым комком на коленях. Так, в прострации, пробыл секунд пятнадцать – двадцать и вдруг огляделся тревожно:

– Ребят, а где Нора с Тимкой?

– Не волнуйся, у Болека! – успокоила его Ася и, продев руку брату под локоть, прижалась к плечу. – Саня, ты прости меня, ладно? – тихо-тихо сказала она и, спохватившись, торопливо спросила: – Как там Илья Георгиевич? Мы волнуемся!