Ольга Покровская - Полцарства

– Почему не понял? Понял! – с готовностью подтвердил Курт. – И очень просил бы вас прийти с ней в суд. Так будет проще растолковать им, что Софья не виновата.

Маруся сглотнула и крепче вцепилась в ручку тележки.

– Записка уже не предмет шантажа, – без капли злорадства сказал Курт. – Вы хоть объясните, зачем вам понадобилось нанимать этих дебилов? Пришли бы лучше, устроили нам скандал. Ну, Сане бы ультиматум какой-нибудь… У вас же кот – вы не можете ненавидеть животных! – И, качнув головой, спросил участливо: – Это было помутнение? Помутнения случаются, я очень могу понять. Но теперь уже, к сожалению…

Он не успел закончить фразу. Маруся, вцепившись в проволочную корзину тележки, упала на колени и, подняв голову, с молчаливой мольбой уставилась на врага. «Ради Саши!» – шепнула она и в тот же миг была подхвачена сотрудником магазина.

– Нет, спасибо, всё в порядке, я споткнулась… – Маруся поправила волосы и, взяв тележку, повернула на другой ряд.

Курт пошёл за ней.

– Пожалуйста! – повторила она, оборачиваясь на преследователя.

– Мне придётся сказать, – твёрдо возразил он.

– Нет! Ради Саши вы не скажете! – Маруся остановилась и схватила руку Курта повыше запястья.

– Ради Саши! – вырвав руку, возмутился Курт. – Повисли на нём, ни черта в нём не поняв, а теперь ещё «ради Саши»! Вы как кухарка из позапрошлого века – на полотне Ван Гога хотите селёдку разделывать!

– За кухарку благодарю. А хотя – мне всё равно… – холодно, уже вполне победив панику, сказала Маруся. – Рассказывайте, и я тоже расскажу. Вы сядете в тюрьму, а Саша меня простит!

– Ну, простит – значит, простит! Кто же против! Это вы тут со мной торгуетесь, а я просто предупредил! – сказал Курт и быстро пошёл к выходу, но возле касс обернулся и, не стесняясь заинтригованных кассирш, прибавил: – И всё-таки! Если вы сумеете тактично исчезнуть из его жизни – я вас не выдам!

Маруся твёрдо катила тележку на врага. На её миловидном лице каменела улыбка.

– С дороги уйдите, молодой человек! Не покупаете – так не стойте!

– Без проблем! Расплачивайтесь! – сказал Курт и, опять не найдя в себе никакой серьёзной злости, только досаду на глупую тётку, вышел из магазина.

«А ведь правда, теперь и меня “закажет”. Эх, Саня, ну ты и дал маху!» – со смехом подумал он.

В приподнятом настроении – как-никак, он приступил к исполнению задуманного! – Курт шагал к лесу, и с каждым шагом сил прибывало. Чувство согласия с собой, осознанного движения духа через любые преграды не шло ни в какое сравнение с той дохленькой физической свободой, за которую ещё недавно он держался так судорожно, что был готов даже на смерть.

Огромная энергия, уходившая на непрестанную внутреннюю борьбу, вдруг высвободилась и оказалась в полном распоряжении Курта. Впервые за много лет в душе не было войны, сжиравшей весь запас жизненных сил. Он договорился сам с собой, наступил выстраданный и осознанный мир.

Теперь ему оставалось прикинуть дату великого покаяния. Сегодня? Завтра? Пожалуй, всё же лучше после ярмарки. Резкая смена правд тяжела для незрелых душ.

За последние два десятка лет наступившая весна была первой, проведённой Болеком в России. Возможно, именно этим обстоятельством и объяснялись творящиеся с ним чудеса безалаберности. Забытые пейзажи и традиции, голоса родственников – всё сошлось и взрезало слои памяти. Он оказался в том времени, когда перед ним ещё не было никаких целей – только привольное, не обременённое жаждой успеха узнавание жизни. Это вот уже несколько недель длившееся дежавю по остроте чувств напоминало ему влюблённость.

Вчера на семинаре, объясняя младшим по званию коллегам методы превращения робкого увальня в эффектного оратора, Болек осёкся, не закончив фразу, и долго молча смотрел в зал. Он потерял мысль и даже не озаботился её поиском. Чувство совершенного спокойствия и комфорта перед сотней чужих людей позволило ему вдруг задуматься о реке, которая в этом году – опять без него – вскрылась ото льда, и о первом теплоходе, который уже отчалил из Северного речного порта столицы в направлении Угличского водохранилища. Наконец он наткнулся взглядом на Софью за администраторским столиком, в ужасе смотревшую на него, и вернул себе самообладание. «Извините! – улыбнулся он публике. – Внезапное озарение! Подождёте секундочку, пока я запишу?» И действительно, под одобрительные аплодисменты что-то черкнул на листе бумаги.