Ольга Покровская - Полцарства

Марфуша – умная собака, рассудила Ася. Она не будет перебегать дорогу, а пойдёт по подземному переходу, тем более что зимними ночами им с Гурзуфом не раз доводилось нырять в коридор на выходе из метро «Третьяковская».

По скользким ступеням Ася спустилась в переход. Здесь по углам притаились совсем иные запахи – разрушенной плоти, истлевших вещей. Даже музыка – флейта или гитара, иногда звучавшие в гулких стенах, не разгоняли дух гибели. Так пахла в последние годы дяди-Мишина судьба.

«Марфуша!» – позвал умноженный эхом Асин голос, и тотчас на другом конце огромного коридора откликнулись. Ася услышала тонкое поскуливание и поспешила на звук. Через пару десятков метров, в закутке под скошенным потолком, она обнаружила то, что искала.

Мужик с распухшим, словно бы обмороженным лицом и мутноглазая женщина, склонившись, объяли Марфушу бесформенными руками и колдовали над её шеей. Асе показалось, они стягивают ей горло тросом, какой Пашка однажды снял с шеи Агнески.

Ещё не зная, что будет делать, Ася подбежала к людям, пленившим Марфушу, и вдруг почувствовала, что проваливается, оседает в потусторонний мир. Сердце в груди колыхалось без ритма и стука, как мотаемый по двору палый лист. Беззвучно Ася выкрикивала грозные слова и, кажется, притопнула даже ногой – но не услышала ни шелеста. А потом вдруг разжало – как, бывает, в самолёте после крутой посадки наконец прорезывается слух – и дяди-Мишин брат по судьбе загундосил:

– Да ты чё? Как душим? Мы не душим, мы ей поводок вяжем, а она брыкается! Она щенков потеряла. Щас пойдём искать, по запаху!

Марфуша рванулась к Асе, но мужик удержал её за ошейник.

– Тих-тих-тих! Куд-да!

– Отпусти! Это моя собака! – крикнула Ася, вцепившись в верёвку, и неожиданно крепко дёрнула.

– Чего дерёшь! Шею ей оторвёшь! – просипела женщина, придя на помощь другу. – Ей щенков надо искать, вон, молоко у ней!

Запах перегара и тлена обволок Асю. Топь засасывала, мешая дышать.

– Какие щенки! Она стерилизованная! Вы читали, что у неё на ошейнике? – крикнула Ася. – Телефон хозяина видели? Отдайте! – И, ломая ногти, распутала тугой узел верёвки. Марфуша в отчаянной радости бросилась пачкать и драть Асино серенькое пальто.

– Ну… извиняемся… – проговорил мужик, начав что-то соображать, и Ася увидела на его отёкшем лице выражение тупой грусти. – Скулит же… – продолжал он оправдываться. – У нас рыжая… выла по щенкам… на весь прям переход. Так мы подумали, раз воет…

Трогательные спотыкания взамен бранных слов, предпринятые мужиком из уважения к юной незнакомке, как и сам смысл его речи, поразили Асю. Удивлённо и мягко она посмотрела в лицо Марфушиного заступника. Что-то наплывало из ниоткуда, врывалось в душу. Это было знакомое чувство, не раз испытанное ею, когда она приникала лбом к иконе Богородицы и различала тонкий аромат лилий. Малодушный взгляд косился в поисках вазы с цветами, а сердце знало: так благоухает чудо.

Ася добыла из сумки денежку и неловко протянула мужику.

– Спасибо, что вы её пожалели, – сказала она. – А это на щенков, если найдёте!

И, взяв Марфушу за ошейник, быстро пошла прочь из подземелья. Почему-то ей казалось, что она обидела слабых. Отняла у них редкий шанс проявить сострадание. Кого ещё им жалеть? Кто беднее их самих, если не бесприютный зверь? Но, с другой стороны, ведь замучают! – и Ася, поглядев на трусившую рядом собаку, представила, как с похмелья этот самый добряк пнёт Марфушу беленькую тупой жестокой ногой.

К их возвращению рассвело совсем. Вынырнув из мокрого орешника, Ася заметила как будто впервые – лес был подёрнут зелёной дымкой, а вдоль северной стены домика ещё лежали пластины стеклянного снега, продырявленные водяными струями.

На лавочке возле рябины, той самой, на которой Курт забыл фонограф, нахохлившись под зонтом с обломанной спицей, сидела Наташка. Оранжевый помпон на её шапке вымок и растрепался.

– О, нашлась Марфа? Молодцы! – воскликнула она, увидев вбежавшую во дворик Марфушу, грязную и виноватую. – А Пашка ещё бродит. Танюлька приехала с Джериком. Они там в кабинете у неё.

Ничего не сказав, Ася взошла на крыльцо и приникла к окну сбоку от двери, тому самому, где один из квадратиков был выбит и заложен пластмассой. Круги, неумолимо сужаясь, загнали некогда вольных жителей в маленький павильон. Собаки, запертые на тощей терраске, спали, сбившись в одну осеннюю шкуру, но кое-кто почуял человека и, подняв голову, фыркнул.