Ольга Покровская - Полцарства

Без толку было напоминать Софье, что он не задавал ей вопросов. Лучше попросить прощения и уйти. В конце концов, разве не затем он пришёл? Как раз затем! Совершить эту самую пошлость – сказать «прости» человеку, который пойдёт за него под суд. «Прости!» – и ты свободен!

Курт поднялся со своего места и, грустно вытянув руки по швам, сказал тихо и как будто с упрёком:

– Соня, я ведь тебя люблю. Всё остальное – это так, просто необходимость выживания. А тебя я люблю. И если с тобой что-то пойдёт не так, я всё исправлю. Ты меня знаешь – я найду выход!

Софья взметнула брови, готовясь высмеять наглого манипулятора, как вдруг что-то сорвалось. Её лицо вместо гордой насмешки выразило страдание.

– Прости меня, – смиренно кивнул Курт и шагнул к двери.

– Нет! Подожди! – крикнула Софья. – Подожди. Оставайся, поговорим! Мы с Ильёй Георгиевичем делаем чахохбили по рецепту его грузинского друга. Сейчас позову его, и все вместе попробуем! – сказала она и порывисто протянула руку – удержать гостя.

– Чахохбили я не заслужил, – качнул головой Курт и, не смея больше взглядывать на Софью, вышел.

От вранья его прошиб пот. Он и сам не знал, как пришло ему в голову вместо просьбы о прощении ляпнуть такое! Должно быть, виной была приобретённая за последние недели свобода. От души, с барского плеча, ему захотелось подарить Соне радость – и он запросто позволил себе эту прихоть. Будем надеяться, она не отнесётся к его признанию всерьёз…

И все-таки через стыд Курт ощущал блаженство пройденного этапа. Он сделал то, чего боялся, – посмотрел в глаза человеку, которого подвёл и обманул. Он видел беду в его лице, принял сначала его справедливое презрение, а затем великодушное прощение – и теперь мог жить и действовать дальше.

Когда он вышел от Софьи, на улице стал подниматься ветер. По прогнозам в ближайшие сутки к Москве должен был подойти холодный циклон. Он надвигался свежими порывами, и где-то в неведомых землях вместе с этим циклоном уже был отправлен навстречу Курту белый кораблик Случая.

Не досталось Асе субботним утром нежного кофе с молоком. Софья истратила весь пакет Серафиме на кашу, пришлось пить чёрный. От чёрного этого вкуса Ася почувствовала себя деловой, взрослой, оторвала от Софьиной пачки стикеров листок и, устроив его на столе, между чашкой и тарелкой, сдвинула брови: так-так, какой у нас на сегодня план?

А вот такой: днём подряд две группы. С одной рисуем кувшин с тюльпанами, с другой, где только дамы, – кошку на окошке. Зато вечером долгожданный концерт, Лёшкина «трубка мира» – Моцарт! Супруг велел быть на «Маяковской» в шесть с четвертью. Между этими двумя жёстко запланированными отрезками времени была ещё пара часов, которые Ася собиралась потратить на приют. Нужно было завершить последние приготовления в шахматном павильоне, повесить на дверь афишку с весёлым приветствием, помочь Пашке прогулять собак и прочее.

Так ничего и не написав на листке, Ася посмотрела на телефоне погоду и нахмурилась. Разобравшись с талой водой, солнечная весна отбывала сегодня вечером. На смену ей по экранчику телефона плыли одинаковые круглые тучки с косым дождём и красной стрелкой лихого восточного ветра. Под утро ноль. Эх, завтра пусто будет в парке!

Накануне шахматный домик был обустроен к приёму Асиных маленьких учеников. Оттащили в здание спортбазы неуместный диванчик, убрали чашки с чайником, развесили по стенам рисунки – получилась студия. А яркая афиша давно уже притягивала взгляды у входа в парк. За прошлую неделю на указанный в афише телефон Аси позвонило не меньше дюжины мам и бабушек – уточнить, действительно ли будут бесплатные занятия?

Достав из шкафа в спальне серо-голубое трикотажное платье с вышивкой цвета салата – весеннее! – Ася глянула мимоходом в окно. В солнечной мути улицы все далёкие окна перепутались, слились друг с другом и сияли расплавленным золотом утра. «Солнышко, подержись, потерпи до завтра!» – собираясь, просила Ася. И, назло прогнозу, отправилась на работу в лёгких туфлях и платье, зонт оставив висеть в прихожей.

В небольшой промежуток между работой в студии и музыкальным вечером с Лёшкой Ася, как и планировала, помчалась в приют. Метров за пятьдесят до цели, в глуши орешника, она расслышала волнение в собачьем загончике – глухое и смурное, как начало народного бунта. Гурзуф взлаивал с подвыванием, тявкали Чуд и Щён, хрипло возмущалась Нора-эрделиха. Почуяв бесприютный дух беды, Ася побежала бегом. На лету зацепила о ветку платье.