Пенелопа Дуглас - Доверие [litres]

Улыбаюсь себе под нос, повернувшись обратно к окну.

– Да уж, – шепчу я.

Однако меня переполняет гордость. Мне нравится, когда он такой.

– Кстати, я их пригласила. Предлагала оплатить перелет.

– Ван дер Берги никогда не покинут Колорадо.

Ной – может быть. Джейк – не по собственной воле. А Калеб… Невозможно представить его в любом другом месте.

Мое дыхание становится неровным. Я гадаю, который сейчас час на пике, и чем они занимаются. Ной, вероятно, проводит тестовые заезды, тратя на это гораздо больше времени, чем позволено. Когда он вернется, Джейк наорет на него и отправит в дом помогать мне с ланчем…

Опускаю глаза.

Но меня нет на кухне. Парень будет готовить ланч один. Или поедет в город за чизбургерами.

Интересно, Ной свел то пятно с сиденья? Зная его… он просто оставит все как есть. Порой мой кузен слишком ленив.

– Первым произнесет речь преподобный, – говорит Мираи, – затем я, Джордж Палмер, Кэсиди Ли и Дельмонт Уильямс.

Откинувшись на спинку сиденья, я смотрю через лобовое стекло на катафалк, транспортирующий моих родителей сначала на церемонию прощания, потом в крематорий.

Горло сдавливает.

– После этого преподобный спросит, не желает ли кто-нибудь сказать несколько слов, – продолжает она медленным, мягким тоном. – Если решишь, что хочешь высказаться, не стесняйся, ладно?

Мираи объясняет мне протокол, будто ребенку. Словно боится, что я проснусь и зареву, если она повысит голос.

– Тебе не обязательно так говорить. Я не сплю.

Женщина смотрит на меня, глубоко вздохнув. Ее глаза начинают блестеть, поэтому она отворачивается, чтобы я не увидела.

– Помнишь свои ночные кошмары? – спрашивает Мираи, глядя в окно. – Мы обсуждали их, когда ты была маленькой.

Они возобновились в Колорадо. Я не рассказала ей, и не собираюсь.

– Приступы случались каждую ночь. Мы тебя будили, успокаивали, чтобы ты перестала кричать, после чего опять укладывали спать.

Помнится смутно. Это было в далеком детстве.

Она сглатывает.

– Как-то раз я дождалась, пока ты заснешь, а потом осторожно легла на кровать возле тебя.

Переведя взгляд на меня, Мираи сообщает:

– Ничего. Никаких кошмаров. Следующей ночью то же самое. Тебя не мучили кошмары, если я спала рядом.

Мой подбородок трясется. Стискиваю челюсти, чтобы остановить дрожь.

По ее щеке скатывается слеза.

– Ты просто нуждалась в том, что нужно всем. В родном доме, – шепчет она.

Стараясь контролировать дыхание, сжимаю кулаки.

– Это не место, Тирнан, а чувство, – голос Мираи дрожит. – Даже после того, как ты переросла кошмары, все равно спала не дольше четырех или пяти часов в том доме. С ними. Вот почему я не расстроилась, когда они отправили тебя в школу-пансион в одиннадцать лет. – Шмыгнув носом, она не сдерживает рыданий и отводит взгляд. – Надеялась, что ты наконец-то нормально поспишь.

Машина останавливается, дверца открывается. Женщина быстро надевает очки, вытирает слезы и выходит.

Мне требуется несколько секунд, чтобы привести в движение свои конечности.

Это чувство.

Чувство, а не место.

На миг закрыв глаза, ощущаю солнце на пике, согревающее мое лицо. То, как обвиваю руками своего дядю, сидя сзади него на лошади.

Я выбираюсь из салона, едва обращая внимание на камеры и болтовню репортеров, слепо следую за Мираи по ступенькам в церковь. Люди разговаривают со мной, берут за руку, обнимают, однако я не в состоянии думать.

Меня мутит.

Зачем я вернулась? Мне казалось, я должна принять участие, быть здесь. Ведь это правильно, да?

Проглатываю ком, поднимающийся в горле.

Вокруг толпятся зеваки, жадно выжидающие чего-то. Хоть мне и не хватило духу открыть свои социальные сети, самоубийство родителей явно до сих пор остается актуальной новостью.

Черт, кто-то из режиссеров, вероятно, уже пытается продать нашу историю продюсерской компании, чтобы зрители оплакали смерть матери и отца в каком-нибудь фильме, где их изобразят идеальными, влюбившимися друг в друга с первого взгляда. А я, их любящая дочь, продукт их Шекспировской трагедии, стану значимым персонажем лишь в конце… когда буду стоять перед их надгробием, с улыбкой думая о том, что они наконец-то вместе навечно.

Я сажусь с Мираи в первом ряду. Единственный плюс ситуации – никто не ждет многого от скорбящего ребенка, поэтому я могу сидеть молча и в кои-то веки не казаться странной.

Снова закрываю глаза за линзами очков. Два дня назад я делала игрушки для лошадей – контейнеры из-под молока, набитые морковью и яблоками, с которыми животные могли бы повозиться, прежде чем добудут угощения. Они уже опустошили эти контейнеры? Калебу плевать, Ной, наверное, не заметит.