Евгений Рякин - Путь

— Ну, как, — растерялась Бо. — Чтобы жить, наверное.

— Я всю жисть свою просрал, так что мне незачем…

— Чегой-то ты шибко пессимистично, дядь Пападос.

— Да-й! — махнул тот рукой. — Как есть, так и говорю.

— Ты же не старый, чего на тот свет-то торопишься?

— Зелёная ты ещё, Бо, вот и не понимаешь, к чему я.

— Так расскажи мне, объясни молодой, почём халва.

— Сколько про халву не говори, во рту слаще не станет. — Пападос снова глубоко затянулся и закашлялся. — Что я могу рассказать тебе, Бо? До седых волос дожил, а поделиться нечем. Всегда думал, что впереди ещё много всего, что жизнь только начинается, а погляди ж ка ты — стал старым пердуном и не заметил как. Я вить, Бо, по молодости лихой парень был, курить вон начал ещё в детстве, всё думал, что шибко крутой оттого сделаюся. Сейчас вона херкаю сутками напролёт, а никакой крутизны во мне нет, да и не было никогда, наверное. Так всё, понарошку, — высморкался дед и замолчал.

— А ты чем занимался-то по жизни, дядь Пападос? — вдруг стало любопытно Бо.

— Да много чем, всего и не упомнишь, — нехотя ответил тот. — А если подумать, как следовает, то ерундистикой какой-то. Там лопатой помашу, тут носилки поношу — вот и вся работа. Люди-то добрые семьи заводили, детишков растили, а я как к бутылке прилип, так и жил с ней, водку в глотку заливал.

— Ты всю жизнь пил, что ли? — удивилась Бо.

— Пил, — хмыкнул Пападос. — Не пил, а халкал. Алкаш я, Бо, вот тебе и весь сказ. Тоже с молодости пошло. Пивко, настоечки, винцо, водочка, самогоночка — это меня хлебом не корми, дай только в себя залить, да побольше, побольше. А потом, как очнусь, погляжу на себя со стороны, и такая мерзость на душе. Помню, один раз проснулся под кроватью обоссаный, грязный. Не помню уже, что за причина была. Да никакой не было, просто заливал всё подряд — одно, второе, третье. И вот стало тогда мне так плохо, что решил я завязать. И долго не бухал, полгода где-то, а потом по новому кругу меня засосало. И понеслось, и понеслось. Другие-то, глядь, карьеры себе сделали, внуков сейчас ужо воспитывают, а я всю свою жизнь потратил на то, чтобы пить, да чтобы с собой в завязках бороться. У людей каки-то цели в жизни, не суть каки — денег ли заработать, дом ли купить, детей выучить, а у меня что? Как бы бухнуть вечерком, да утром похмелиться. А когда в крайний раз бросил, то почитай, цельный год только и думал, чтобы не сорваться, а она мне знаешь, во сне даже снилась…

— Кто? — вскинула подбородок Бо.

— Водка, кто ещё-то, — затушил чинарик* (окурок) Пападос и зашёлся долгим кашлем. — Всю жисть и угробил на неё, а к чему, зачем? Люди живут с каким-то смыслом, а я как в юности в говно наступил, так все годы и потратил, чтобы выковырять его с подошвы.

Лошадку, знаешь, привяжут к колышку, вот она и бегат вокруг него, круги наматыват. А люди сами себе колышки выдумывают и тоже вокруг их всю жисть и бегают. Кто вокруг работы заморачивается, а я вот вокруг водочки. Никакого резона от меня нет, ничего не вышло, так, пусто место. Помру, похоронят, а на другой день и забудут, что был такой Пападос на этом свете, — дрогнул голос старика, и он поджал нижнюю губу. Слёзы накатились на глаза Бо, и она даже вздохнула пару раз, чтобы успокоиться.

Долго молчали, думали каждый о своём.

— А чего ты пил-то, дядь Пападос? От радости или от горя?

— Да не. От скуки, — буркнул дед. — От безысходности. Мужику, да и бабе, чего нужно? Знаешь?

— Нет. Расскажи, — наклонила голову вбок Бо.

— Что я тебе скажу? Понимать, для чёго живёшь, вот и весь сказ. Чтобы цель какая-то была: детишек ли воспитать, карьеру ли сделать, прожить ли достойно — у всех своя, обо всём и не скажешь. Главное, чтобы не вхолостую. Одни, глядь, в космос летали, другие — лекарству какую-то изобрели, третьи — всю землю обошли. Хоть что, главное, чтобы не впустую. Потому, когда впустую, тогда и водка появляется или наркота какая — и всё. Годы-то они махом пролетят, и не заметишь, как просрёшь всё на свете.

— Так, если ты такой умный, чего ж раньше-то по пути своему не пошёл?

— А не искал я его, вот в чём дело, Бо, — впервые повернулся к ней дед. — Не думал даже об этом никогда. Вот только недавно мысля така в голову пришла. Хорошая ж мысля приходит опосля, сама знаешь. Добрые-то люди об этом ишшо в молодости задумываются, а я, вишь, под старую жопу только разобрался. Некогда всё было, говорю жа. Пил, пил. Так всю жизнь и пропил. Помру скоро, в ад попаду, туда мне и дорога, хрычу старому. Все мы там окажемся, кто заместо хорошего дела потратил жизнь на ковыряние в заднице. А ты давай, не бери с меня пример, не живи вхолостую, а то будешь, как я, — отвернулся Пападос и вдруг изменил тон. — Слышь, а не к тебе ли вот тот ухажёр пылит?