Валерий Привалихин - Восхождение - Проза

Рванул Евсей ворот, рухнул на колени и закричал благим матом:

— Моя не ладно сделал! Моя шибко бачка подвел!

Глядит искоса на Федорова — удалось ли потрафить, — а сам наяривает:

— Хахай [77] Хахай (якут.) — дикая свинья. мой имя! Р-руби мой башка, бачка Фиодороп!

На днях прикидывал Евсей самоличный капитал — сколько белок по завалинкам спрятано да соболюшек в захоронках лежит — и оборачивался подсчет надеждой на близкий путь за кордон в счастливую жизнь. Все учел Евсей: сколько капитану «хвостов» положить, сколько кашевару корабельному на котловые, сколько таможне (чиновным людям наособицу), почем встанет небольшая скотобоенка на том берегу, да домишко присмотреть, да кобеля в конуру злой закордонной породы, да работника — непременнейше негру, который по ихней черной вере белой мукой-сахаром брезгует… Не предусмотрел лишь Евсей совсем пустяка — красных пограничников. Из-за них, проклятых, перестали шхуны американцев и японцев подходить открыто, вести смелый промысел и фартовый обмен. Дождаться бы, как Федоров провозгласит республику свободной торговли, а там на борт — и ходу! После пущай сами воюют, коли не знают, как со всей Россией в грудки сталкиваться. Лишь бы дня того ненаглядного дождаться… А может, и не прогонит его Федоров? Его, русского почти что унтер-офицера — как собаку на улицу? Без средств к существованию? Да ну… За что боролись?!

«Не может того стать, — решил вдруг уверенно Сисякин. — Иначе откажусь манифест составлять. А без меня грамотных у них нету, значит, и республике тунгусской не бывать!»

Брякнуло вдруг железо о железо в «богатой» комнате. Остановился на полуслове Евсей, замер испуганно. С неожиданным проворством сорвался с лавки начальник кооперации. Вытирая ладони о рубаху из новой «дабы», нырнул под ровдугу. Вернулся вальяжный, махнул рукой, словно с пальцев сбрызгивал:

— Завтра поедешь дальний стойбища, родобоям бумага повезешь.

— Вот и ладно, — отряхнул колени Евсей, — я ведь завсегда… Чуть чего — я тут же! Ну-ка, перехвачу чего-ничего в охотку…

Полез было рукой в блюдо, потому как проголодался, на полу поклоны отбивая черту узкоглазому. Получил окорот:

— Уходи, — сморщился Федоров. — Гнилое бревно не горит, волчья задница не голодает.

Бросив косой взгляд на занавеску, Евсей ушел, скрывая досаду. Не удалось ему проведать, что там.

Если бы Сисякину и удалось заглянуть за ровдугу, не много бы он увидал. Только неясный силуэт сидящего на полу человека. Лицо его затенено, бесформенная одежда скрывает очертания фигуры — не разобрать, мужчина то или женщина, преклонных лет или подросток. И лишь когда раздался плоский невыразительный голос, стало понятно: мужчина зрелых лет, у которого, как говорят жители тайги, рога и копыта уже не вырастут.

— Все ли ты сказал как надо? — ровно спросил голос.

— Все, все сказал, — торопливо ответил Федоров.

— Не обижайся. Большая мудрость приходит через большие сомнения. Ибо наставлял учитель: и на маленький крючок можно поймать огромную рыбу. Если рыба сорвалась — забрасывай крючок в другое место.

Федоров знал человека, сидящего у стены, знакомы они были уже несколько лет — еще с той поры, когда он работал в якутском кооперативе «Холдос».

После того как на Саныяхтах сорокой прилетела весть о смерти Белого царя и пристав с исправником бежали от большевиков в Иркутск, один мудрый тойон собрал трех своих сыновей, сказал:

— Выбирай многими пальцами, перебирай одним пальцем. Ты, Бахылай, старший из сыновей, самый сильный — угоняй коров и коней на дальний сайлык-летник. Ты, Байбал, средний и самый осторожный — новой власти преданно служи, какая придет. А ты, Бетурыс, младший и горячий…

— Я ухожу к большевикам, в отряд Каландарашвили, — перебил его Петр. — Они справедливые и смелые люди. Они прогнали исправника, который требовал богатые подарки и бил по лицу женщин.

Ушел с табунами далеко в тайгу старший брат Василий. Уплыл вместе с батраками на пароходе в Якутск Петр. А средний брат Павел остался ждать — какая власть верх возьмет?

Словно кукши, наперебой галдя, понеслись по наслегам одна за другой новости.

Перебит в урочище штаб большевиков Каландарашвили, а с ним лег в снег и Петр. Сильно задумался огоньер [78] Огоньер (якут.) — старец. . Чья теперь власть? Кому подарок нести? Пригонять ли скот с дальнего сайлыка, готовить ли кумыс к Ыхыаху [79] Ыхыах (якут.) — летний праздник благосостояния. ?