Алиса Чопчик - Изгои

Какое из этих амплуа – маска? А может быть они оба – мое прикрытие, или я действительно такая разная и неоднозначная?

А вы, действительно ли вам есть дело до беженцев, или вы пытаетесь себя в этом убедить? Убедить свою совесть?

И сейчас, так усердно пытаясь выказать участие, вы воспринимаете меня не более, чем еще одну беженку. И это слово наверняка для вас стало почти ругательством. Вы не испытываете ко мне уважения и настоящего интереса. Я выгляжу не как типичная мусульманка в вашем представлении, и все-таки я арабка и этим все сказано, верно?

О, нет, скажите вы, я не расист и не тупое животное, чтобы поддаваться предрассудкам. И в это время у вас что-то клокочет внутри, что-то сопротивляется сказанному, потому что где-то в сокровенных глубинах сознания вы понимаете, что врете. Грязные арабы, эти законченные фанатики, террористы – даже их дети к вашему собственному стыду не вызывают в вас ничего кроме отчужденности.

Умом вы понимаете, что мусульмане такие же люди как и вы. Но сердце восстает против этих новых варваров, так нагло заполонивших всю Европу.

Словно паразиты, расплодились они по всему континенту. Вы никогда не признаетесь даже самому себе, но арабы для вас – чума современности, и вы не будете против, если эту пандемию погребет война, пришедшая в наказание террористам и верующим до исступления мусульманам.

Не смотрите так удивленно на меня. Я говорю лишь то, что слышала и читала между строк, с таким яростным омерзением слетавших с уст некоторых прохожих. Не все европейцы хлопали нам, встречая на вокзалах.

Я знаю логику беженцев, ведь я сама беженка. И если вы спросите меня, все ли беженцы действительно нуждаются в убежище, я скажу – нет. Среди нас есть молодые мужчины, воспользовавшиеся перспективами, насильники, террористы, убийцы и воры. Как и среди вас, конечно же. Но есть и неприкаянные, отверженные и напуганные, с маленькими детьми, уже забывшими, что такое жизнь, а не выживание; есть те, для кого остаться – значит умереть. И если вы скажите мне, что отказ принять беженцев имеет лишь только одну сторону медали, я с вами не соглашусь.

Наша жизнь сложна тем, что нет черных и белых цветов, – есть только оттенки. Нет людей хороших и нет плохих: в каждом из нас живет монстр и праведник.

В возникшей ситуации нет правильного решения, есть только гуманное и негуманное.

Я никогда не судила страны, отказывающихся принимать беженцев. Правительства, подобно матерям, в первую очередь заботятся о своих "детях", и это, наверное, правильно. Но я никогда не забуду тот ужас, истерическое отчаяние, когда ты, крошечный человечек, полный страхов и усталости, стоишь среди такой же отчаянной толпы, мечущейся и остервеневшей от безысходности; когда ты молишь и рыдаешь, но тебя никто не слышит; когда твоя жизнь ничего не стоит, а твои страдания никого не волнуют.

Вы в безопасности и в тепле, вам сложно представить наши страдания, я понимаю. Но не забывайте, что ваше спокойствие и благополучие может иметь слишком высокую цену.

ЭПИЛОГ

Когда Джанан Аббас закончила свой рассказ, я спросил, не было ли у нее проблем с пониманием вопросов, которые мы задавали в течение всего интервью, была ли у нее возможность рассказать всю важную информацию, был ли протокол переведен для нее с немецкого на родной язык, – и прочее, что мы всегда задаем в таких случаях. Джанан на все ответила утвердительно.

– Что ж, – некоторое время я смотрел на беженку, не выдавая никаких эмоций, – у меня вопросов больше нет.

Я встал из-за стола, обошел его и остановился рядом с ней. Передвинул документ, а затем сказал, ткнув пальцем в лист бумаги:

– Распишитесь вот здесь.

Пока она послушно расписывалась, я внимательно смотрел на нее, уже другими глазами. Ее жизнь теперь стала для меня открытой книгой, и взгляд ее, колючий, неприятный, каким он показался мне вначале, после интервью стал восприниматься иначе.

Я не мог сказать, получит ли она статус беженки, будет ли получать пособие. Но я понял, что мне хотелось бы пожелать ей всего наилучшего.

– Устал я от ее болтовни, – сказал Вагнер, когда Джанан ушла. Я невидящими глазами глядел на стол, едва слыша, что говорил мне Ральф. Никаких мыслей не приходило, но было почему-то очень скверно на душе.

– А девочка хорошенькая, да?

Я поднял глаза на Вагнера. Он довольно улыбался, кивая в сторону двери, в которую только что вышла беженка.

– Только слишком спокойная и серьезная. Я таких не люблю, – Вагнер опрокинулся на спинку стула, сложив руки за голову в приятной задумчивости.