Алиса Чопчик - Изгои

Мы подошли к нужной платформе. Там собралась толпа других беженцев, направляющихся, в основном, туда же, куда и мы.

Каждый занимался своим делом. Кто-то мылся в умывальнике в подземном переходе; кто-то стоял в очереди в туалет, а кто-то, не выдерживая, справлял нужду в водосточную канаву. Женщины, видя это, негодующе отворачивались. Некоторые беженцы ели и пили в привокзальном ресторанчике, возмущаясь, громко выкрикивая какие-то требования. Почуяв запах еды, Джундуб потянул меня за рукав.

– Давай поедим, – он показал пальчиком в сторону кафе.

Мне не хотелось туда идти, в место, кишащее выпившими мужчинами, но мы весь день ничего не ели. Купленный обед оказался сытным и дешевым – всего три евро. Мы сели на скамейке у перрона, молча поели, наблюдая, как поезда отбывали и прибывали, вибрируя и гудя.

В какой-то момент беженцы засуетились, и вдалеке я заметила мчащийся поезд, который начинал потихоньку замедляться. Я схватила Джундуба за руку, подошла почти к краю платформу, отталкивая других, не заботясь ни о ком и ни о чем, кроме себя и брата. Чем ближе подъезжал поезд, тем ожесточенней начиналась борьба.

Поезд замер перед нами, и через несколько секунд открылись двери. Я почувствовала, как на нас навалились люди, стоящие позади, пытаясь протолкнуть нас, и зайти самим. Джундуб споткнулся и повис на моей руке, вскрикнул, испугавшись. Масса продолжала протискиваться вперед, и мне чудом удалось подхватить брата на руки, чтобы его не затоптали. Какой-то мужчина пытался толкнуть меня, и от этого я так разозлилась, что со всей силы несколько раз пихнула его локтем в бок.

Последний рывок, и удалось запрыгнуть в вагон. Новый поток людей тут же последовали за нами. Я слышала, как ревут маленькие дети, испугавшиеся этой волны непроходимой агрессии, когда инстинкт выживания становится единственным инстинктом, отупляя мозг и все остальные чувства. Мы оказались прижаты другими беженцами, задыхаясь от недостатка воздуха, запаха пота и немытых тел.

Когда мы доехали до Шопрон, голова приятно закружилась от того, какой свежий воздух был на улице по сравнению с душными, смердящими вагонами поезда. До Вены мы дошли пешком, и никто не препятствовал нам: Венгрия была только рада избавиться от набежавших в их страну дикарей.

Прибыв в Австрию, мы сразу же сели в автобус, который довез нас до границы с Германией. Нам повезло, и мы попали в тот период, когда беженцев принимали без документов. Мы могли оказаться кем угодно, и нас бы впустили. Звучит страшно, но нам было бы еще страшнее, поверьте, если бы нас не пустили.

Пограничник спросил, с какой целью мы едем в Германию, и несколько секунд я обдумывала, что ответить. Я боялась сказать правду, вдруг, он хочет услышать, что мы всего лишь проездом?

Я еще немного помедлила, и пограничник задал вопрос на английском, решив, что я его не поняла.

– У нас там живет дядя, мы хотим остаться, – наконец ответила я.

Это был момент, когда решалась наша судьба, когда можно было ответить, стоило ли это путешествие всех мучений, переживаний… всех смертей?

Раз я нахожусь здесь, перед вами, ответ очевиден: стоило.

Мне нравится Германия. Неспешные прогулки по городу, который станет моим домом, но в котором я всегда буду гостьей, приносят успокоение: никуда не нужно бежать, оглядываться, думать, как же отсюда уехать и куда занесет завтра; не нужно думать о депортации, заключении, голоде и чувстве собственного достоинства, стертого, оплеванного мной же и другими. Я могу остановиться, перевести дух, пойти на экскурсию и увидеть что-то кроме границы, вокзала или лагеря для беженцев. Теперь у меня есть собственная постель, с одеялом и подушкой, такой мягкой подушкой, что проваливается голова. Эта мысль вызывает улыбку.

Теперь у меня есть дом.

Мы с дядей смотрим все новости о беженцах. До сих пор ждем звонка от папы, который – я чувствую это – никогда не позвонит.

Дядя показал мне фотографию сирийского мальчика, так напомнившего мне о Джундубе. Кузнечик был в безопасности, но мне опять стало так страшно за него, что я заперлась в комнате и проплакала несколько часов.

Забавно, как быстро мы переходим от добродетели к полнейшему эгоизму и наоборот. Когда мы бежали из Сирии, когда я была беженкой, – хотя я и сейчас ею являюсь – мне было все равно на страдания других. Я думала только о себе и своей семье. Но когда я оказалась в Германии, и опасности остались позади, я стала всем сочувствовать, и от этого всепоглощающего сочувствия мне плохо, я задыхаюсь.