Якуб Малецкий - Дрожь

– Это все настолько невероятно, что даже почти смешно, – произнес он.

Никто не ответил. Ксёндз жалобно пел рефрен «Ангельской свиты». На Рыночной площади гудел клаксон.

Бронислав держал Хелену под руку и, проходя мимо киоска с лампадками, старался не смотреть на луг, раскинувшийся за кладбищем. Когда гроб закапывали, ему стало душно, а деревья и надгробные таблички начали крениться прямо на него. Он набрал воздуха в легкие и с силой прикусил язык. Все вернулось на свои места.

По возвращении в Коло он спал все хуже. Потерял аппетит и перестал выходить из дома. Почти не смотрел телевизор. Ему было безразлично, что Гермашевский полетел в космос, а Войтыла стал Папой Римским. Целыми днями Бронек стоял у окна и затухающим взором наблюдал за жизнью окрестностей. Теперь он знал, во сколько кто идет на работу и во сколько с нее возвращается. Знал, кто с кем пьет водку у магазина и во что играют дети на площадке. Выучил расписание автобусов, ехавших по Влоцлавской, и начал разбираться в повадках голубей.

Внимательнее всего рассматривал бездомных собак, которые круглыми сутками бродили по району и выедали остатки из мусорных контейнеров.

– Знаешь, Хеленка, тут разгуливает такой песик, очень похожий на Коня, – сказал он однажды. – Почти идентичный. Думаешь, это может быть он?

– Бронек… Но ведь он… Ты же его…

– Я его тогда выпустил. Отвез в Коло и отпустил.

– И ничего мне не сказал?

– Ты хотела, чтобы я уладил дело. Я и уладил.

– Но с тех пор, Бронек… столько лет прошло.

– А может, это все-таки он? Ты не могла бы пойти проверить?

Хелена пошла и проверила.

– Это не он, – сообщила она, вернувшись.

– Точно? Ты присмотрелась? Он наверняка сильно постарел.

– Да, точно. Это не он.

Прошло несколько дней, и ситуация повторилась. Бронек болтался по квартире, заглядывал в кастрюли, заговаривал о погоде, но потом не выдержал:

– Знаешь, Хеленка, теперь это, кажется, он. Можешь пойти проверить?

Сам он уже вообще не выходил из квартиры. Утверждал, что на лестнице у него начинается к а в а р д а к.

Оживлялся только, когда приходил Себусь. Отрывался от подоконника и лежащей на нем подушки, брал внука на руки, на несколько часов становясь его игрушкой.

– Деда, это!

Он снимал со стены картину.

– Деда, радо!

Включал радио.

– Деда, лошадка!

Он превращался в лошадку.

Позволял ездить на себе верхом, хватать за нос, слюнявить и бить по голове деревянной ложкой. Пел песни, декламировал стихи, рассказывал сказки. Доставал из буфета сладости и тайком засовывал в карман маленькой курточки. Когда Эмилия забирала сына домой, они с Хеленой садились на кухне и ужинали. Говорили о Себусе. Потом Бронек возвращался в комнату и прилипал к стеклу.

Он окончательно потерял зрение в 1975 году, примерно через десять месяцев после того, как из телепрограммы исчезли «Яцек и Агатка».

Отец умер. Виктор умер. Мать тоже умерла.

Зосю он не видел полгода. На каникулах приезжала на неделю. Крыська… О ней и говорить нечего.

– По крайней мере ты вернулась, – сказал Казимеж Лабендович, вынимая из нагрудного кармана мятую пачку сигарет. – Хотя черт знает, ты ли это вообще.

Сова уставилась на него, сидя на часах, и явно не собиралась отвечать. Она прилетела пару недель назад. Сначала кружила над двором, потом целыми днями просиживала на балясине. Наконец, упорхнула в дом и там поселилась. На ночь Казимеж оставлял для нее открытым окошко в кухне.

Он не знал, сколько живут совы, и не намеревался выяснять. Боялся, что Глупышка – это не Глупышка. Боялся, что теперь всегда будет говорить только сам с собой.

Прошло уже пятнадцать месяцев, как он прекратил искать убийцу Виктора. Жизнь спрессовалась в один повторяющийся по кругу день. Казимеж Лабендович смотрел на то же самое солнце, дышал тем же воздухом, вспахивал плугом все ту же землю.

Он вставал на рассвете, доил единственную корову, собирал яйца в курятнике и садился перед домом с кружкой крепкого горячего кофе. Работал в поле до наступления темноты, даже если дел было немного. Потом чистил корову, поднимал из колодца ведро ледяной воды и не торопясь, тщательно мыл руки. Проголодавшись, принимался готовить ужин. Хлеб, колбаса, помидоры. Глазунья из двух яиц. Чай. Для Глупышки кусок сырого мяса, нарезанного соломкой. Она ела, только когда он не видел.

После ужина выходил на улицу, прислонялся к двери и смотрел на звезды, медленно дрейфующие над крышей овина. Выкуривал сигарету и швырял в траву раскаленный окурок. Затем садился за кухонный стол и брал с подоконника номер «Досуга», над которым в данный момент бился.