Луиза Фейн - Дочь Рейха [litres]

…Европа не будет знать мира до тех пор, пока окончательно не решит еврейский вопрос. Во времена моей борьбы за власть именно евреи чаще всего осмеивали мое пророчество о том, что настанет время, когда я стану во главе Германии и начну решать еврейский вопрос. Они хохотали тогда, хохотали громко, от души. Думаю, сейчас им не до смеха.

Так вот вам еще одно мое пророчество: если международному еврейству все же удастся развязать новую мировую войну, то результатом ее станет отнюдь не большевизация всего земного шара и не победа еврейства, но, напротив, полное уничтожение еврейской расы в Европе.

Я опускаю газету. Что, если будет война? Что, если она доберется до Англии и Вальтер и другие беженцы больше не будут в безопасности? Что, если вот это расползется по всему миру? Я опять вспоминаю лейпцигские шайки и думаю: если мы не победим это зло здесь и сейчас, оно наберется сил и затопит сначала Европу, а потом и весь мир. Значит, пора переставать думать о своих проблемах и о своей безопасности и начать выполнять обещание, данное Вальтеру.

Одевшись, я отправляюсь в школу, но сначала захожу в кафе. Лену я не видела с декабря, когда встречалась у нее с фрау Келлер. Колокольчик на двери звякает, когда я вхожу, Лена поднимает голову и с удивлением смотрит на меня.

– Хетти! – Она подходит ко мне, чтобы поздороваться. В кафе полно рабочих: одни идут со смены домой, другие, наоборот, только собираются на работу. Сильно пахнет табаком, потом и копотью. – Пойдем в гостиную.

На кухне трудится ее мать. По-моему, она постарела. В волосах прибавилось седины, плечи поникли. Платье повисло на ней как на вешалке, да и сама Лена исхудала так, что щеки ввалились. Ее лоб пересекла морщина, в углах губ залегли горькие складки. Не помню, чтобы я видела их раньше.

– Как вы? – спрашиваю я.

Женщины переглядываются. Мать Лены поворачивается к плите и кладет на сковороду картошку и бекон с небольшим кусочком масла.

– Да так, – отвечает Лена и тыльной стороной ладони вытирает лоб. – Справляемся.

Я киваю. Повисает неловкая пауза.

– Я подумала, может, ты сумеешь передать фрау Келлер сообщение. Кстати, – помешкав, добавляю я, – оно может и тебя заинтересовать. Это касается твоего мальчика.

Она быстро кивает:

– Да?

– Британцы берут к себе еврейских детей. Они будут жить в приемных семьях до тех пор, пока родители не смогут их забрать. Один мой знакомый берется организовать места в поезде. Это сложно, желающих очень много, но он не оставит попыток, пока не отправит детей Келлеров. Если хочешь, он и твоего мальчика тоже устроит.

Лена снова кивает:

– Я об этом слышала. Говорят, что один политик пытается пробить такую же программу в Америке. Если у него получится, то детей будут вывозить вдвое больше… – Ее лицо кривится от горя. – До чего мы дожили, что собственных детей приходится отправлять бог знает куда, к чужим людям?

Не знаю почему, но я вдруг беру ее за руки:

– Не оставляй надежды, Лена. Надо бороться всеми возможными способами.

Ее глаза наполняются слезами, и она отворачивается от меня.

– Мне пора, не то опоздаю в школу. Но я обязательно вернусь. Надеюсь, с хорошими новостями.

Когда я выхожу из кафе на улицу, на сердце у меня так легко, как не было уже много недель подряд. В школе улучу момент рассказать Эрне, что слышала про лейпцигские шайки. Герр Беккер решит, что с этим делать. Пусть и от меня будет прок. Небольшой, но все же.

В конце концов, не зря ведь говорят: знание – сила.

И я, улыбаясь своим мыслям, спешу к остановке трамвая.

Тошнота прошла. Совсем. Беспокоиться больше не о чем. К прекращению кровотечений могло привес ти сильное эмоциональное потрясение и горе. Я слышала, что такое бывает. Ну и что, без этих ежемесячных мучений даже легче жить.

Я собираюсь в школу, когда в коридоре начинает лаять Куши, приветствуя приход почтальона. Мама у себя в спальне. Удивительно, но она полностью одета. Впервые после смерти Карла она собирается выйти куда-то с самого утра. Когда я захожу к ней, она, сидя за туалетным столиком, заканчивает прическу.

– Доброе утро, мама, – здороваюсь я, не в силах скрыть удивление. – У тебя деловая встреча?

Она улыбается мне в зеркало:

– Пора мне уже собраться и вернуться к благотворительной работе. Нужда в детских домах острее с каждым днем… Сказать по правде, Хетти, мне ужасно страшно возвращаться к прежней жизни, но доктор говорит, что я должна пересилить себя, иначе болезнь навсегда останется со мной. А я совсем не хочу жить с ней дальше, – добавляет она с дрожью в голосе.