Давид Гроссман - Будь ножом моим [litres]

В такие часы, когда ты мне не пишешь, не приходишь ко мне, неся с собой свое тело, когда ты бросаешь меня один на один со всем тем, о чем ты уже знаешь, я начинаю подумывать, что ты одновременно поддерживаешь подобную переписку с несколькими женщинами. Что ты рассказываешь каждой абсолютно новую историю и устанавливаешь длительность связи с каждой «до определенного знамения в календаре». Скажем, до первой весенней ласточки, или до – до чего же еще? До солнечного затмения? До следующего землетрясения в Китае? Я знаю, что это глупость, фальшивая, отвратительная и циничная. Но ведь мы оба знаем, что нечто в тебе подтолкнуло к появлению у меня мыслей, которые раньше даже не приходили в голову.

Если бы я хоть знала, что за «знамение» предназначалось мне, хотя бы это – разве обреченная женщина не имеет права об этом знать?

Я вспоминаю сейчас, что семь с половиной лет назад, когда Йохай начал болеть, я просиживала ночи здесь на кухне, составляя такие списки. Не совсем такие, но было что-то схожее в стиле наших писем. Шаткость. Усилие, с которым я за него принималась, и одержимость (впрочем, есть ли смысл об этом рассказывать).

Я бы многое отдала сейчас, чтобы прочесть утерянные письма Милены к К. Чтобы увидеть, например, какими именно словами она ответила на его «Любовь – то, что ты для меня нож, которым я копаюсь в себе».

Надеюсь, она сразу же отправила ему телеграмму, в которой ясно говорилось, что никто ни за что и никогда не должен соглашаться быть чьим-либо ножом. Нельзя никого просить об этом.

С другой стороны, я вообще не понимаю Милену. Если бы я была на ее месте, я бы вела себя по-другому. Я бы уехала из Праги к нему в Вену, явилась бы к нему домой со словами: «Я здесь. Теперь ты от меня не убежишь. Меня больше не устраивают воображаемые путешествия. Нельзя исцелить одними словами. Вот недомогание ими можно вызвать. Это, видимо, несложно. Но вот утешить? Воскресить? Для этого нужно хотя бы иногда видеть глаза напротив, касаться губами, руками – все тело восстает, протестует против твоих инфантильных представлений о чистой «аморфности». Что в этом такого непорочного? Что непорочного сейчас во мне?»

Тоже мне, отважная героиня. Не осмеливаюсь даже позвонить тебе на работу.

Вспомнила сейчас, как ты сказал (у себя на кухне), что твоя жизнь с Майей такая стабильная и определенная, что «привнести в нее новый, слишком крупный элемент (например, меня) стало практически невозможно».

Яир, пока я смотрела на этот лист бумаги, лежащий передо мной, мне стало совершенно ясно, что твоя жизнь и правда слишком стабильная и размеренная, чтобы найти в ней место для меня.

В твоей жизни просто нет для меня места. Мне нужно было давно принять это. Даже если бы ты хотел меня очень сильно, ты не осмелился бы, вероятно, отвести мне уголок в своей «реальности».

(Возможно, поэтому ты таким широким жестом впустил меня в единственную область, где ты по-настоящему свободен, – в свое детство.)

Я не понимаю, не понимаю тебя. Ты скрываешь мир своего воображения от Майи, а физический мир – от меня. Как ты лавируешь между этими открывающимися и закрывающимися дверьми? Где ты живешь полной жизнью? Я бы хотела еще раз услышать что-то от тебя, чтобы ты мог ответить на один вопрос: «Если мы уже совершали самоубийство, зачем вновь и вновь повторять эту ошибку?»

Раньше я просиживала целые ночи за письмами, стараясь задокументировать каждый прошедший день, чтобы понять и разобраться в нем, чтобы не потерять разум от страха и беспомощности. В течение дня я записывала каждое движение Йохая – следовала за ним, когда он ходил по дому, повторял одни и те же бесконечные действия день за днем, проговаривал оставшиеся у него слова. Записывала, что он ел, как он ел. По ночам я сидела здесь и пыталась свести все это в таблицу, найти какую-то логику, закономерность. Я исписала сотни страниц, тетрадь за тетрадью. Я хранила их где-то в нашем подвале. В них не найти ни смысла, ни ритма, как и в самом факте, что я до сих пор храню их. Мне не хватает смелости их выкинуть. В то же время еще меньше во мне смелости для того, чтобы открыть эти тетради и увидеть себя такой, какой я когда-то была. Если он ел помидор на завтрак, то потом еще часами хмурился. Когда мы передвигали кресло в гостиную, он возвращал его обратно. Мы выключали лампу, а он включал ее снова. Если мы уменьшали дозировку того или иного препарата, у него не было приступов три дня. Он рвал лист бумаги на клочки, затем еще один… Я сопровождала его дома, в детском саду, я просто его записывала… Чем быстрее он исчезал, тем больше сведений о нем я записывала.