Николае Есиненку - Деревянная пушка

— Кишиневские-то явились?

— Братья?

— Ясно, что не чужие!

— Они и сообщили… А теперь обратно поехали, за телом. Только Николай остался здесь.

Выяснив диспозицию, Александра снова начинает вопить:

— Что же ты наделал, Володенька, родненький ты наш?!

Рядом с мамой сидит и тщетно пытается успокоить ее наша соседка, которой два года назад пришлось схоронить сразу четырех сыновей. Она обнимает маму за плечи и плачет-надрывается вместе с ней:

— О женщина, коснулся и тебя пламень…

Матери крепко прижимаются друг к дружке и голосят, голосят:

— Во-ло-день-ка-а!..

Я не узнаю родного села. Я почти забыл его. Мама сквозь слезы сказала, что могилу копать должны наши родственники… Но где они живут? Знать бы. Бабушка и дедушка давно умерли. С тех пор как я уехал из села, прошло девятнадцать лет. Я приезжал только повидаться с родителями, и редко больше чем на день, обычно на несколько часов. Забыл я село. Ведь были у нас и другие родственники, мамины племянники. Теперь они, должно быть, обзавелись семьями, заматерели… Где их искать?

— Беги к Тэбурчану! — подсказывает соседка, живущая за нашим домом. С самого утра она снует взад-вперед, таская какие-то горшки, кастрюли, блюда… — У нас мертвец!

— К какому Тэбурчану? — беспомощно спрашиваю я и отворачиваюсь, чтобы она не видела моих слез.

Мама во дворе взывает все громче:

— Володя! Володечка мой!..

— Ох! — соседка всплескивает руками. — Как можно родных забывать?.. Владимир Тэбурчану! Возле шоссейки живет!

Действительно… Как же я забыл? И его знаю, и где живет — знаю тоже. Это двоюродный брат, самый старший из всех двоюродных. Он воевал, вернулся без руки и — в звании сержанта; он первый фронтовик со званием в нашем селе. На войне поднабрался грамоты и с тех пор держится как культурный человек. Сколько помню, он ходит всегда в чистом, вымыт, подстрижен, побрит, даже надушен. Другие, вернувшись с фронта, скинули казенную форму, снова взялись за тяпки, за плуги — какими до войны были, такими и остались. А на Владимира война подействовала иначе, словно ушел на фронт один человек, а пришел другой. Сколько же я его не видел? Давно, очень давно. Он, конечно, женился, и дети наверняка есть, даже, помнится, много.

Мне не по себе. За все эти годы я ни разу не удосужился побывать у Владимира, родного, в сущности, человека, а теперь иду к нему… но по какому поводу! Узнает ли он меня? Интересно, кто у него — мальчики или девочки!

— Три девки и два парня, — говорит он. — Старший в Сибири живет, женился уже… Ты садись и толком расскажи мне, что случилось.

Он совершенно не изменился. Все прежнее — и лицо, и осанка. Тот же интеллигентный вид, какой мне помнится с детства. Я еще раз прошу прощения, что до сих пор не бывал у него, но он, даже не поведя бровью, говорит, что это ничего. Дочь его, говорит он, замужем здесь же, в селе, и тоже не приходит, а он ей родной отец, так что…

— Ничего не попишешь, у нее свои дети… такова жизнь.

Он бреется, извинившись, что делает это при мне. Ни ребенком, ни подростком я не видел — случая не было, а может, и случай был, да я запамятовал, — как бреется мой двоюродный брат. У него ведь одна рука. Если бы кто-нибудь спросил меня, как он бреется одной рукой, я сказал бы, что ему, наверно, помогает жена. Но нет, она занята работой по дому, спросила только, не принести ли вина, а Владимир сказал, что принесет сам, что хочет показать мне погреб, и она снова вернулась к домашним делам. Сейчас, кажется, режет хлеб. Владимир бреется. Он бреется одной рукой, но я не замечаю в его движениях ни малейшей стесненности. Взбивает пену, набирает на помазок, отставляет помазок, берет бритву и начинает править ее о ремень, один конец которого прибит к стене, а другой он зажимает между коленями. Правит бритву, откладывает ее, бросает ремень, намыливает лицо помазком, отставляет помазок, берет бритву, водит ее по щекам, и все это ловко, четко, сноровисто.

— Владимир Михайлович… — говорю я, потому что обращаться по-другому язык не поворачивается: он старше меня лет на двадцать, а называть его просто братом как-то нескладно.

И я рассказываю, почему и зачем пришел.

— Вот так так! — Он аккуратно кладет бритву на край стола и поворачивается к жене: — Слыхала, Ирина? Мы с прибылью! — И тут же объясняет мне: — Так в последнее время выражаются у нас, когда прибавляется покойник из родни. Я давно слышу, кто-то вопит, но мне и в голову не могло прийти, что мы с прибылью… А Ион, Андрей — где они?