Пол Маквей - Хороший сын

— …каждую пятницу, — говорит Минни.

— Можно я прямо к тебе занесу? — спрашивает Ма.

— Нет.

— Просто мне очень не хочется, чтобы они знали, что к чему.

— Ну, я-то уже здесь.

— Правда, — говорит Ма. — И все равно, Минни, если только можно…

— Если все ко мне станут ходить, Джози, мне покоя не будет, — говорит Минни, сипя и кашляя. Киллер на заднем дворе поднимает лай. Видимо, он ее учуял. — Мне каждые две минуты придется бегать открывать дверь. А есть и такие — знаю, ты мне не поверишь, — есть и такие, которые вообще не приходят.

Я вламываюсь в комнату.

— Я вам с удовольствием все принесу, миссис Малоуни, а заодно, если вам кому чего сказать нужно, так я сбегаю и скажу. — Улыбаюсь ей изо всех сил, от уха до уха. — Я понимаю, миссис Малоуни, такой леди, как вы, не пристало бегать туда-сюда и таскать мешки с покупками.

Минни хихикает в кулак, прямо как актриса из старого филима. Смотрю на Ма и весь сияю. Блин. Я же выдал, что я их подслушивал. Вот голова садовая.

— Ну какой же он умничка! Настоящая мамина гордость. Настоящая. — Минни, наклонившись, щиплет меня за щеку. — Ладно, Джози, сделаю тебе особое одолжение, только ты больше никому не говори.

— Да уж мы никому и не пикнем. — Ма кивает, улыбается, поворачивается ко мне, и улыбка застывает у нее на лице.

— Уж такая я уродилась. Сама себя не жалею, — сипит Минни и треплет меня по щеке. — Ну, ладно, скоро увидимся, да? С вами, молодой человек. — Поворачивается к Ма. — Как же тебе повезло! — Снова улыбается и бочком протискивается в дверь.

Ма кладет мне руку на спину и подталкивает к дверям — проводить Минни. Смотрит направо, налево. На улице только ребятня. Но кто-нибудь наверняка все видел в окошко. Ма закрывает дверцу.

Хрясь!

— Мамуля! Больно! — кричу я.

А я-то, так ее выручил!

— Не смей подслушивать, гаденыш, — говорит она. — И запомни, грамотей-язык-без-костей: хоть словом кому обмолвишься — я из тебя всю душу вытрясу.

— Да ты что, мамочка, — говорю. — Я отлично умею хранить тайны, мне можно доверить что угодно. — А, блин. Дядя Томми. — Даю тебе слово, мамочка. Чтоб мне провалиться прямо на этом месте, — говорю.

— Ты со словами-то поаккуратнее, — предупреждает Ма. — Ладно, иди поиграй.

— А остаться нельзя? — спрашиваю и пинаю ногой диван. Ма бьет меня по ногам. — Мамуля, хватит! — ору.

— Ты мне еще попинай хороший диван, — отвечает она. — Я, знаешь ли, деньги не печатаю. Сломаешь — будем на тебе сидеть. Ладно, иди, пока еще не схлопотал.

— Бей их крепче, бей их крепче, — говорю я как Трусливый Лев, чтобы ее рассмешить.

Ма дает мне подзатыльник.

— А это за что?

— Так, захотелось.

И заходится от хохота. Я тоже.

Ма так хохочет, что падает на стул. Я запрыгиваю к ней на колени.

— Господи Иисусе и Пресвятая Богородица, — стонет Ма.

Мне так с ней хорошо. Опускаю голову ей на плечо. На грудь больше нельзя, хотя там мне нравится даже больше.

— Ох, сынок, какой же ты, холера, тощий. — Голос у нее глубокий, запыхавшийся. — Давай вставай, а то исцарапаешь меня своей костлявой задницей.

Я вскакиваю. А не хочется. Жалко, что я уже большой.

— Вот, иди купи себе что-нибудь, — говорит.

— Спасибо, мамуля, мне ничего не нужно.

— Чего так?

— А так. Из-за Минни, — отвечаю я.

Она смеется.

— Это я только один раз, сынок.

Потому что Папаня все вынес из дома. Какой гад.

— Твоя Ма всегда со всем управляется. Ладно, не хочешь брать деньги, я их отдам Пэдди, — говорит она и идет к двери.

Я — следом. Не может быть, чтобы она отдала их Пэдди.

— Да где же он? — Она оглядывает улицу в оба конца. — Пэ…

— Ма! — ору я.

— Ш-ш. Папу разбудишь, — шикает на меня Ма. Лицо у нее вдруг вытягивается, бледнеет. — У твоей старенькой Ма совсем голова набекрень. — Крутит на пальце обручальное кольцо. Она его теперь все время крутит. — Вот. — Протягивает раскрытую ладонь, на которой лежит монета, будто облатка для причастия. Новый священник поменял правила, облатку теперь можно брать в руки. Старая Эджи говорит, что он Антихрист.

— Спасибо, Ма! — Хватаю монету и бегу. Потом оборачиваюсь: — Ав магазин вместо меня не сходишь, Ма? А то я тут разбогател. Могу тебе заплатить.

— Ну ты и шут гороховый, Микки Доннелли! — смеется Ма.

— А я не Доннелли, Ма.

— Нет, сынок, ты не Доннелли, ты О’Коннор… — Улыбается настоящей маминой улыбкой. Такую еще заслужить надо. — Через полчаса возвращайся ужинать. И не заставляй меня тебя звать, а то получишь вместо ужина подзатыльник.