Лучия Деметриус - Избранное

Когда она поднялась, Пинтя тоже стал прощаться. Сабин был счастлив, хотя его утомил этот по-настоящему длинный вечер.

Пинтя проводил ее домой, как будто это было в порядке вещей. Он говорил без умолку, ровным, мягким голосом, — таким голосом баюкают детей, — будто Вера дремлет и он боится перебить ей сон. У ворот он немного постоял, повторил свою просьбу прийти завтра вечером к Сабину — он принесет запись концерта — и поцеловал ей руку.

«Боже, этот человек вел себя со мной, как с женщиной!» Такая мысль пришла ей в голову, как только она переступила порог своей комнаты, и в эту секунду она не задавалась вопросом, не примешались ли к удивлению и другие ощущения.

— Я не буду сегодня ужинать, Мэнэника, не буду. Я поела у доктора, — солгала она.

Мэнэника рассвирепела. К чему ей так стараться, коль скоро госпожа обедает в лесу, всухомятку, как лесоруб какой, а вечером ужинает у соседей, — можно себе представить, какую бурду готовит эта Марта.

Вере хотелось сразу лечь. «Этот Пинтя будто и впрямь усыпил меня своим голосом», — подумала она, усмехнувшись. Она прекрасно спала, пока солнце не заглянуло в окно. Большие, плотные тучи поднимались с горизонта. Как бы не обложили все небо, тогда день будет испорчен, а ведь она решила наконец закончить картину с застывшим озерцом. Она отправилась в путь, и ей повезло: примерно до полудня тучи так и не сдвинулись с места, а затем рассеялись. Во время работы Вера не думала о вечернем посещении Сабина. Но по дороге домой она ускорила шаг, чтобы успеть умыться и переодеться. Она причесывалась, прикрывая волосами виски, и вдруг ее пронзила мысль: «Он меня пожалел! Как я этого не поняла, он и с Сабином ведет себя не как врач, а как любящая сестра. Все его движения мягкие, нежные. Он врач по призванию. Безошибочно ставит диагноз и назначает лечение. Какой диагноз он поставил мне? Нуждаюсь ли я в том, чтобы мужчина вел себя со мной так, будто?.. Нет, нет, нет! Мне все безразлично, я забыла, что я женщина, почти забыла даже, что я человек. На сей раз добрый самаритянин Октав Пинтя ошибся, поставил неправильный диагноз. Я не больна, я мертва, а мертвецам врачи ни к чему. Не пойду сегодня вечером к Сабину. Они прекрасно проведут время без меня».

Вера выключила телефон.

— Мэнэника, дай мне поесть.

— Так рано? Еще не готово.

— Вчера было все готово!

— Еще бы, в десять часов. Видать, придется мне идти на все четыре стороны: на тебя никак не угодишь.

Вера устыдилась своих слов и замолчала. В ожидании ужина можно сделать уйму необходимых дел, например, подстричь траву под окнами, она ее совсем запустила. Склонившись над землей, она стригла траву, и в ней закипал гнев. «Как это я еще вчера вечером не поняла и сегодня была готова помчаться туда, слушать его рассуждения о живописи и музыке? Пусть никто не проявляет ко мне благосклонности, пусть не провожает домой и ласково не жмет руку, скрывая отвращение, чтобы вселить в меня смелость, помогающую жить! Я и так живу благодаря собственной смелости, и любое вторжение в мой внутренний мир можно расценить только как бестактность, грубость. Пусть он не глядит на меня так, будто я не обезображена. Я прекрасно знаю, что страшна, нечего притворяться; не проявляйте ко мне доброты, милые люди, она меня только ранит. Хватит с меня моих зарубцевавшихся, сморщенных ран».

В последующие дни Вере не попадалось ничего подходящего для живописи. Она перестала думать о Пинте, она вообще ни о чем не думала, но не могла вновь обрести покой. «И это называется, я добилась душевного равновесия, — ничтожный пустяк, и я потеряла покой!» — брюзжала она. Она бродила с Гектором по холмам, по долинам, часами стояла на какой-нибудь полянке, опустив глаза, не в состоянии глядеть вокруг, уставшая от обилия лета, красок, неба.

На третий день Марта принесла от Сабина письмо, полное отчаяния. Он решил, что она заболела, и горько сожалел, что не может встать с постели и заняться ее лечением.

— Я сейчас приду, — сказала она Марте.

Не бросать же Сабина только потому, что она не в духе и переутомилась.

Сабин сидел в кресле, не сводя глаз с двери, и Вера почувствовала, что напряжение последних дней спадает, уступая место волнующему чувству ожидания. Может быть, придет Пинтя. Может быть, он приходил вчера, а сегодня находится невесть где. Ей мерещилась у окна его высокая, чуть неуклюжая фигура, которая при первом же движении обретала необыкновенное изящество. В воздухе витал его голос, и только сейчас, вспоминая о нем, она улавливала нежную мелодию, немного однообразную, но задушевную. Скорее всего, в тот вечер он вел себя так, как ведет себя с любым другим человеком, и жалость ни при чем. Разве лучше было бы сохранять подчеркнуто почтительное расстояние перед лицом несчастья, перед лицом человеческой неполноценности? Коротко коснуться ее руки, как руки прокаженного? Нет, в его поведении не было милосердия, он вел себя просто как интеллигентный, воспитанный человек.