Лучия Деметриус - Избранное

Да, этот гость испортил ее хорошее настроение. Было так уютно с Сабином, даже ее обычная холодность стала таять. Теперь она снова превращалась в камень, в ледяную глыбу, олицетворяя собой застывшее безразличие. Да, картина удалась, что ж особенного? Все ее работы должны быть удачными, ведь это ее ремесло, ее жизнь, это все, что она могла и умела делать; а вот если эту картину выставить в музее наряду с творениями великих мастеров, может быть, она окажется ничем не примечательной. Тащишься по жизни, как искалеченный муравей, на которого однажды наступили, и безумно счастлив от того, что тебе удалось принести три пылинки в муравейник.

Гектор радовался, что они дома, таскал по комнате ее домашнюю туфлю, бросал ее на ковре, подстерегал, словно зайца, снова кидался, будто хотел растерзать, но осторожно хватал клыками. Затем он оставил туфлю, что-то вытащил из-под комода и принялся грызть с аппетитом, предварительно обнюхав.

— Что ты там нашел, озорник? Опять притащил кости в комнату?

«Нет, оказывается, Гектор держит в зубах письмо и клыками «обрабатывает» его. Оно вывалилось тогда из ящика, упало за комод. Хорошо же убирает Мэнэника, нечего сказать, неделями не подметает под мебелью. От кого… Впрочем, какое мне до этого дело? От одного из них. Письма приятельниц давно пропали. Я сохраняла только письма от мужчин. Вот и тебя я разорву на мелкие клочки, кто бы ни был твой автор. Я его, видимо, любила, но вся эта любовь — клубок, из которого я вязала различные образцы, — давно уже сгинула. У вас были разные лица, разные голоса, по крайней мере, так мне тогда казалось, а на самом деле у вас было одно лицо и один голос. Зовет ужинать. Даже не спросит, голодна ли я. Ох уж эта Мэнэника, навязалась на мою голову. Что я к ней, бедняжке, придираюсь? Хороша была бы моя жизнь без нее. Надо благодарить небо… Нет, никогда; благодарить за то, что у меня отняли все живое и заменили искусственным.

На следующий день Вера забыла обо всем при виде зеленого застывшего озерца, как бы лакированного — она его обнаружила в еще незнакомой ей расщелинке. То был не зеленый цвет деревьев, травы, далеких или близких склонов, не цвет темных елей или молодых дубов. Нужно было обновить палитру, постараться, чтобы вода воспринималась как жидкость, несмотря на ее полную неподвижность. Вера неистово стала искать этот зеленый оттенок, стоящий где-то между цветом желчи и изумруда. Каждый день она туда возвращалась, не в силах освободиться от чар этой стоячей воды. По утрам она шла к Сабину несколько озабоченная, но довольная, что старый врач действительно сидит в кресле у окна, как предполагал, что у нее остается больше времени для работы; по вечерам она тихо кралась по двору, останавливалась под окном и прислушивалась, нет ли у доктора гостей. Однажды до нее донесся тоненький голос подростка, и она вернулась домой.

Но в другой раз, поздно вечером, когда она уже собиралась уходить, опять неожиданно явился Октав Пинтя. В комнате горел свет. «Пусть посмотрит на меня, я больше не буду его избегать, — решила Вера, словно человек, свалившийся в глубокую реку и смирившийся с мыслью, что тонет. — Ведь столько народу меня видит на улице! Он подумает: «Боже! Да у нее на лице кожа, как дубленая, а виски совсем синие». И еще что? «У нее подбородок очень правильной формы, другого цвета, чем щеки». И все. Какое мне дело до того, что подумает этот господин? Прошло уже столько лет, мне все безразлично». Она инстинктивно прикрыла виски волосами, затем посмотрела на него прямо, как давно ни на кого не смотрела.

Пинтя улыбался. Казалось, он не видел ничего необычного, не вздрогнул от жалости или неожиданности. «Он хорошо воспитан», — подумала Вера.

Сабин жаловался на какую-то новую боль под лопаткой. Пинтя хотел уложить его, взять еще раз кровь на анализ, сделать укол. Он попросил Веру помочь ему довести Сабина до постели — трудное дело, потому что Сабин только мешал им, вместо того чтобы помочь, — затем сделал все необходимое с легкостью и изяществом, которые не вязались с его высоким ростом и неуклюжим на первый взгляд телом. Затем он попросил разрешения самому приготовить чай, с непосредственностью человека, который везде чувствует себя среди друзей; поговорил о живописи, о музыке и обещал принести на второй день магнитофон и запись концерта Бетховена, может, и Вера захочет послушать. Она молчала, пораженная тем, что все, чего она остерегалась вот уже восемь лет, доставляет ей удовольствие. «Не так уж плохо бывать на людях, — подумала она, — слишком я их сторонюсь».