Лучия Деметриус - Избранное

— Это невозможно! Разве ты не видишь, что эти люди, которые смотрят на тебя такими дикими глазами среди бела дня, скоро начнут нападать на благородные дома? — твердила она доктору по ночам.

Когда раздавался сигнал воздушной тревоги, она не знала, что делать: то ли оставаться и охранять дом, то ли спасать свою жизнь в убежище в глубине сада. Она неохотно покидала дом, и зимой и летом одетая в каракулевую шубу, прижимая к груди шкатулку с драгоценностями, и надоедливо твердила доктору, что во время их отсутствия дом обязательно ограбят.

Анна Вебер спускалась в погреб своего дома, чтобы не ставить в неловкое положение господина доктора, который с женой укрывался в убежище.

Однако город ни разу не подвергся бомбардировке, и Минна, регулярно бегавшая в убежище, задыхаясь и сжимая в объятиях небольшую шкатулку, ворчала на доктора, неторопливо следовавшего за ней:

— Что это за мысль убегать из своего дома! Разве ты не видишь, что никогда еще ничего не случалось?

Когда выдавались спокойные ночи, она в темноте сползала с постели, нащупывала опухшими ногами туфли и, вздыхая, тихо постанывая, отправлялась проверить, хорошо ли заперты двери. Ее преследовала навязчивая идея, что в ворота парка может войти кто угодно. Доктор не соглашался поставить забор между клиникой и домом, чтобы не портить вида на парк, и в те, другие, ворота, которые вели к клинике, ночью, конечно, мог пройти кто угодно, ведь сторож Ласло — старик и, конечно, по ночам спит, вместо того чтобы караулить.

— Эгон, прогони Ласло! Выгони его, ведь он старик! Пусть его содержат дети, ты и так содержал его двадцать лет.

Но заменить старика было нелегко, молодых людей, оставшихся дома, было мало, а довериться первому встречному доктор не мог.

В ходе войны начал намечаться перелом. Лица, которые до сих пор расплывались от удовольствия, стали вытягиваться. А другие, недавно еще хмурые и замкнутые, становились светлее и доверчивее. Минна с удивлением замечала, что некогда пугавшие ее суровостью лица улыбаются, хотя одежда по-прежнему оставалась выцветшей и ветхой, а кожа обтягивала кости.

Когда кончилась война, доктор Таубер внутренне поздравил себя с тем, что он не ввязывался в политику. Несколько недоразумений, которые возникли у него вначале, быстро разрешились, так как весь город знал, что он не был фашистом.

Год, два и три все шло по-прежнему. Приходили больные, доктор их оперировал. Анна Вебер взимала с них деньги. Только у Минны были бесконечные затруднения с карточками, которые все еще не отменяли. Хотя она и приобретала на них все, что полагалось, однако в основном продукты она покупала втридорога на черном рынке после унизительной торговли.

— Разве ты знаешь, что такое трудности? — спрашивала она мужа. — Попробуй вести хозяйство, потом будешь говорить. Ты приносишь деньги и все, а потом приходишь обедать. Мне бы очень хотелось так легко доставать деньги и являться к готовому столу.

— Легко? — гремел Эгон. — Легко — делать четыре-пять операций в день? Хватит, Минна! Довольно!

Минна опускала голову, полная того сладостного чувства, которое она испытывала всю жизнь, когда на нее кричал муж, и бывала тихой как овечка до следующего дня.

У нее были свои поставщики, крестьяне, приезжавшие из самого Арада, где засуха не была такой жестокой, и привозившие все необходимые продукты.

Страшный, болезненный удар пережила Минна в тот день, когда было объявлено о национализации крупных предприятий. Отобрали и фабрику Оскара, как будто не Оскар ее построил, вложив в нее всю свою изворотливость и ум, как будто она была построена не на деньги Эгона! Что означали все эти новые теории о том, что любой капитал — это достояние народа? Кто построил фабрику, народ или Оскар Зоммер? Самое большее, на что способны были все рабочие, это работать и терзать душу ее брата: то они требовали повышения заработной платы, то хотели меньше работать. Хорошо же они будут теперь руководить фабрикой! В конце концов они доведут ее до полного краха! Весь род дельцов Зоммеров возмущался в ней.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросила она Эгона.

Хмурый Эгон пожал плечами. Он тоже ничего не понимал.

— Общество утратило свою здоровую основу! — произнес он менторским тоном. — Нравы пали, добропорядочность исчезла, экономика рушится. Нам остается только одно: спасать нашу внутреннюю жизнь и удивляться собственной честности, которая не была и не будет в разладе с совестью.