Лучия Деметриус - Избранное

Послевоенное поколение раздражало его. Сколько прекрасных традиций исчезло! Какой разврат царит повсюду! Эти декольтированные платья, эти танцы в ресторанах, эти женщины, возвращающиеся по вечерам одни со службы, эти карты в семейном кругу! Негодовал он и по более ничтожным поводам, как-то: замена стоячих жестких воротничков мягкими, забвение тростей, замена обращения «господин доктор» на «дорогой доктор».

Что за нравы, что за люди! Им будто бы и дела нет до фамильной чести, семейных устоев, почтения к предкам!

Ближе к осени Кац, как того втайне и желал доктор Таубер, перешел работать в городскую больницу. А может, здесь под неусыпным взором Анны Вебер он боялся заняться какими-нибудь махинациями и полагал, что в городской больнице у него появятся побочные доходы, какие, по слухам, есть у всех государственных служащих. Некоторые учреждения стали теперь просто-таки золотыми жилами для чиновников. В городе появилось еще шесть частных выездов и даже два автомобиля.

Анна Вебер была в это время в отпуске. Таубер вызвал ее телеграммой: «Срочно приезжайте. Доктор Таубер», и она, взволнованная, запыхавшаяся, примчалась на второй же день. Узнав, в чем дело, она облегченно вздохнула, но лицо ее по-прежнему оставалось суровым. Теперь ответственность ее возросла, нужно было удвоить бдительность.

Когда она принимала дела, у нее с Таубером состоялся продолжительный разговор, она предложила кое в чем изменить организацию клиники, что должно было принести определенные экономические выгоды. Все было продумано, все шло на пользу дела. Таубер был доволен. Уходя, Анна обволокла его теплым взглядом, в нем светилось и восхищение, и преданность, и еще что-то материнское, заботливое и ласковое.

Теперь у доктора и управляющей каждый день находились дела друг к другу. Разговоры были короткими, торопливыми, деловыми. Изредка Таубер шутил. Анна отвечала шуткой, ум у нее был острый, она мгновенно все схватывала. Вскоре доктор понял, что может посвятить себя медицине, что все остальные дела в клинике делаются помимо него и ему остается только в конце месяца получать деньги и относить их Минне, которая торопливо брала их своими короткопалыми ручками, раскладывала по купюрам и прятала в железную шкатулку, хранившуюся в бельевом шкафу под двумя замками.

После очередной сложной операции у Таубера началась мигрень. Он прилег у себя в кабинете и позвонил. Вместо сестры на звонок вошла Анна Вебер. Своими крупными, быстрыми, ловкими руками она помассировала ему виски и затылок, опустила штору, чтобы ему не мешал свет, поправила под головой подушку, а когда наклонилась, поправляя плед, Тауберу показалось, что ее губы легко и быстро коснулись его руки. Он не шевельнулся, боясь представить то, чего, может, и не было, и продолжал лежать с закрытыми глазами, но сердце у него вдруг как-то странно забилось.

В последующие дни Анна Вебер отводила при встрече глаза. Он следил за каждым ее движением, с нетерпением ждал, когда она войдет к нему в кабинет, подстерегал ее в коридоре. Он недоумевал, как это с самого начала не заметил ее красивого рта с крупными белыми, здоровыми зубами, ее длинных, крепких ног, не обратил внимания на ее глубокий, властный и теплый голос. Он попытался вспомнить свое давнее ощущение, когда положил ей на плечо руку, и сам себя стыдился. Однажды, подняв глаза от очередной истории болезни, он неожиданно увидел перед собой Анну, которая неслышно вошла в кабинет; что-то перевернулось в нем, кровь прихлынула к сердцу, и четкий внутренний голос произнес: «Я ее люблю! Я ее люблю!» Сами эти слова были для него внове. Ни к Мици, ни к Минне он не испытывал ничего подобного, никогда даже мысленно он не произносил таких слов.

Неверными шагами он обогнул письменный стол, подошел к Анне Вебер, которая смотрела на него ясными, сияющими глазами, обнял и приблизил свое лицо к ее лицу, впервые в жизни забыв, что он — доктор Таубер, всеми уважаемый человек, респектабельный и корректный.

Поначалу в клинике никто ничего не замечал. В том, что Анна Вебер проводит по вечерам час или два в кабинете доктора, ничего необычного не было, так поступал и ее предшественник, Кац: управляющему необходимо согласовывать дела с хозяином.

Но спустя несколько месяцев одна из сестер, курносая коротышка, запоем читавшая сентиментальные романы и страдавшая от того, что никто ее не любит, следившая маленькими глазками за каждой женщиной в клинике, будь то больная, будь то служащая, начала распространять слухи: между доктором Таубером и Анной Вебер что-то есть. Ей не поверили, но любопытство было разбужено, и люди стали замечать, что Эгон Таубер, встречаясь с Анной Вебер, улыбается, и улыбка у него радостная и добрая, какой никто до сих пор на лице у него не видел, что вечерние беседы в кабинете продолжаются слишком долго, что Анне Вебер позволено входить в операционную во время операции — вещь до сих пор совершенно немыслимая.