Владимир Козлов - Рассекающий поле

А деревья на картине теперь удовлетворяют авторов только тогда, когда похожи на хоботы или даже на кости вымерших крупных животных. Просто мы требуем теперь от реальности, чтобы она сразу признавалась, что именно хочет о нас сказать, – а иначе и нечего лезть в картину. Вот человек в виде шифоньера, с массой ящичков – это нам теперь понятнее, чем просто портрет. В виде ящиков, треугольников и квадратов человек оказывается в каком-то смысле доступнее. Как увлекательно, оказывается, его расщеплять – и брать от него только то, что нравится. Перо Матисса хорошо передает движение и позы, но всем остальным человеком оно не очень интересуется. У его людей нет шей, лиц, талий, половых органов. От женского лица можно оставить овал, линию плеч дать прямым углом, на все головы нацепить треугольные свернутые набок носы. На самом деле все это похоже на еще несовершенные обои в коридор. А что – глаз торчит из этой картины так же, как он бы торчал из тротуарной плитки.

Они разобрали человека по геометрическим фигурам и цветовым пятнам. И главное, что снова собрать из них человека невозможно. Получается пошитый из деталей монстр.

Вообще, это перспективная идея – вступать в отношения не с людьми, а с их деталями. Иногда мне кажется, что мне достаточно ее нижней надкушенной губки – все остальное я могу и сам додумать. Дайте мне эту губку, я ее желаю, а об остальном и знать ничего не хочу. Не надо мне реальных, живых и сложных людей – дайте попользоваться их формами. Это все есть на этих картинах. Этим искусством расчленения мозг современного человека владеет почти с рождения.

Я только что-то не пойму, кто-нибудь вообще собирается собирать его обратно? Это кому-нибудь интересно?

А, извините, мир? Что делать с этой бесконечной брошенной искусством землей? Неужели она уже выражена где-то здесь? Неужели «Композиция № 6» Кандинского – это про нее? Я не вижу этой связи. Мне обидно за человека и мир. Потому что им нужно искусство так же, как человеку нужна любовь. Без этого существование есть бесконечный, поддерживаемый различными препаратами сон.

Но стоп, нужно вернуться назад. Там было все-таки что-то очень важное, что потом заболталось. Да, вот – они же хотели дать сказать безъязыкой улице, немому и скоростному новому миру. И в любительнице абсента разве нет ощущения новой реальности? Это же не просто художник с ее руками учудил – это он в ее собственном мире подсмотрел. Может быть, все дело в том, что само искусство допустило существование других форм жизни. В том числе других форм жизни человека. Возможно, они двинулись в ту же сторону, что и Достоевский, который увидел, насколько непредсказуемо разным – едва ли не до полной потери человеческого облика – может быть человек. Он у него превратился в неизвестную величину – потому что непонятно, что выпрыгнет из его бездны, какие формы примет человек. Ну конечно, художники должны были быть готовы описывать новую реальность.

А между тем конфликт между старым описанным и новым неописанным нарастал. Старые люди слишком медленно двигались. Они были слишком сложны, речисты, образованны. И ни к чему их в конечном счете не применишь, кроме себя самих. Их иерархии были столь подробны, что только изучение таковых от человека непосвященного потребовало бы всей жизни. Поэтому сложность была доступна в основном по праву рождения. А иначе за нее надо было бороться, обнаруживать титанические, сверхчеловеческие силы – в том числе силы простоты. И те, кто боролся и не погибал, неизбежно становились врагами сложившегося мира. Они готовили на него покушения.

И вот мир поехал в будущее – поездом, автомобилем, самолетом, телефоном, радио. А если пути прогресса проложены, значит, ты должен немедленно мчаться по ним всем сразу. Ты должен стать частью массы, возвыситься до уровня треугольников и квадратов в своем лице – потому что именно такими предстают люди на скорости. Мы выхватываем друг из друга только самое необходимое нам. Простая схема человека вместо сложного непонятного образования – это было прогрессивное решение. Миру оказалась предложена широчайшая галерея таких схем.

Но прием работает, только если мы заражены всем тем искусством, которое представляет Рембрандт, – то есть мы помним, что искусство – оно о человеке. И когда, вооруженные этим знанием, мы видим таблицы Кандинского, то даже свободная кривая на точке воспринимается как неожиданный ракурс – как образ человека. Образ, говорящий, что я что-то о человеке еще не понимаю, что – внимание – с человеком происходит нечто невообразимое, что иначе, чем волнистой линией, мы пока передать не можем.