Владимир Козлов - Рассекающий поле

«Потому что людьми надо быть!!!» – орал мой пьяный отчим по любому поводу. В чем-то этот ублюдок был прав.

К слову, у моего сознания есть особенность – оно работает вспышками понимания. Вспышка – и все увидел и понял, но что именно – ответить трудно, тем более что постоянно есть риск новых вспышек. Поэтому я стал делать записи – именно с целью некоторые интересные мысли додумывать до конца – извлекать, в отличие от некоторых, опыт.

Так вот, мой любимый литературный сюжет потом в мировой литературе превратился в приключения про поиски Грааля, который ищут все подряд, – про Персеваля все забыли. Упоминаний этого героя на русской почве я не обнаружил. Но я упорно искал аналогов. Нашел два.

Во-первых, как ни странно, это был русский сосед по Средневековью – былинный богатырь Илья Муромец. Я никогда не понимал, почему никто не видит в Илье глубочайшей индивидуальной судьбы. Разве лежание на печи на протяжении тридцати трех лет не есть путь? Путь в поисках ответа на ключевой вопрос нашей необъятной родины: а зачем вставать? Зачем мне, слабому и немощному, делать шаг по дороге, которую мне не дано одолеть? И к тому же – а что если ему, лежащему на печи, уже сразу выдано все богатство и разнообразие мира? Разве, единожды открыв глаза и посмотрев на мир, не знает он о нем все, что вообще должно знать? Неужели, чтобы знать о нем чуть больше, нужно снашивать железные сапоги и даже убивать людей? Нет, Илья сомневается. А кто не сомневается? Он просто не знает, что ему делать. Он видит в окно, как рушится страна, как родители надрываются в поле, как чужаки приходят и снимают на улице с людей одежду, бросают в «жигули» девушку, посмевшую пройти в одиночестве по улице. Он все это видит – но это для него не повод поднять задницу. Он ничему не удивляется, он принимает мир во всех его чудовищных проявлениях. Но потом – потом что-то происходит. Мы не знаем, что именно, потому что древние люди скрыли от нас суть происходящего за волшебством. Формально говоря, пришли калики и попросили напиться. И Илья вдруг встал и принес. Те попросили его выпить – тот выпил и ощутил всю силу разом. Ее было так много, что ее пришлось наполовину убавить. Но что с ним произошло на самом деле? Что должно было произойти с человеком, чтобы из слабейшего и непричастного ни к чему превратиться в сильнейшего и причастного теперь ко всему? Что это за сосуд, из которого надо выпить, чтобы получить ответ на вопрос о том, как ты связан с миром? Тут действительно есть, о чем подумать. Но это чудо произошло – оно уже явлено нам. И это такая же тайна, как и то, почему именно Персеваль, дикарь и чурбан, оказывается не только самым сильным из рыцарей, но и самым достойным – тем, кому вообще дано было попасть в замок Короля-Рыбака. Остальные были воспитанней, культурнее – но их пути заведомо лежали вне этого места. Никто не мог быть тем героем, которому было дано туда попасть, никто из них непредставим в этой нелепой ситуации, в которой оказался Персеваль, никто из них не был способен на столь глубокое чувство вины и греховности, никто бы не простился со своим куртуазным миром ради того, чтобы отдаться этой новой тайне, предстать перед нею бессильным…

А второй герой – из школьной программы по литературе за одиннадцатый класс: доктор Живаго. Герой, представляющий собой пустое место. Я не знаю ни одного человека, который любил бы этот роман. Мы даже не знаем, как доктор выглядел. Любой из персонажей способен его затмить. Но роман назван его именем. И когда он остается один, когда пишет стихи, мы наконец понимаем почему. Как-то так сложилось, что художник в русской литературе никогда не считался особенным героем. Пользуясь случаем, хотел бы заметить, что это несправедливо. Весь XIX век тому подтверждение. В результате главное произведение Золотого века о художнике для нас – судьба Пушкина. И только Пастернак решился писать этот роман не одной лишь кровью. Художник будет искать тот же самый ответ: зачем вставать? что происходит? – смысл его существования в этом поиске. Он жалок, беззащитен, он не может устроить карьеру и семейную жизнь, он мирится с войной и изменой, он умирает в трамвае. Но есть и инобытие любви и творчества, в котором он может найти нужные слова, вернуться в мир с черного хода, уже неуязвимым.

Думаю, как-то так я оказался всею своей головой в культуре, любовь моя.

Эрмитажу нет конца. Вереница залов ведет во все стороны сразу. Я шел наугад, уже довольно долго. Наконец вышел в большой зал. На табличке прочитал, что это малый итальянский просвет. Я присел на тахту. Мужчина с седой неухоженной бородой и в застегнутой на все пуговицы голубой сорочке с близкого расстояния изучал экспонат. Его зрачки быстро двигались, его глаза были вопросительно и даже требовательно открыты. Видно было, что человек не видит себя со стороны, он предъявляет себя, не интересуясь реакцией. Он был аристократически неадекватен. Такие, как я, не могут себе подобную неадекватность позволить. Но мы все договорились не сообщать этому ребенку, что он ведет себя, как ребенок. Это – значительный аванс. Мне таких не дают. И все-таки этот старик – ребенок по сравнению со мной, ибо слеп и негибок.