Сэм Липсайт - Объект Стив

— Как это — про нее ? Это же я здесь распинаюсь. Я тут дрочусь.

— В том-то все и дело. С точки зрения лесбиянки.

Я потихоньку слинял.

Послонявшись вокруг, я нашел себе норку между моргающими монтажными платами и прикемарил там на свернутом кабеле. Наверное, даже заснул. А когда очнулся, чей-то ботинок тыкался носком мне в ухо: такое ощущение, будто меня, растерянного и насмерть сбитого с толку, выводят из какого-то подземелья — как туриста, умудрившегося потеряться в знаменитой местной достопримечательности под землей.

То был сапог Десмонда. Я подробно изучил все частоколы микротрещин на его коже.

— Он очнулся. И хочет тебя видеть.

Десмонд подвел меня к моей отметке и взял под руку, как только я шагнул, чтобы открыть тонкую сосновую дверь.

— Просто будь собой, — сказал он.

— Просто отпусти мою руку.

Генрих восседал на больничной койке, на стеганом покрывале валялись скомканные салфетки и шкурки от клементинов. Небо на фотообоях оказалось бледнее, чем я видел по телевизору, а пустыня — темнее.

— Стиви! — разнеслось по всей студии. Когда возгласы утихли и сменились жидкими рукоплесканиями, отдельными воплями понимающих, можно было расслышать шипение магнитофонной пленки.

Фанаты Стиви.

— Понимают ли мои опухоли, что, когда уйду я, они уйдут вместе со мной? — спросил Генрих.

Я оглянулся: где суфлерские таблички? С хлопком вспыхнули софиты.

— Опухоли, — сказал я, — опухоли-шмопухоли.

— Стоп!

Из темноты выскочил Трубайт:

— Это еще что за погребень?

— Импровизация, — сказал я.

— Импровизация, — повторил Трубайт.

— Ага.

— Послушай, — сказал Трубайт, — не жди смеха за кадром. А то выглядишь, как любитель.

— Я и есть любитель.

— Принято. Только не обосри мне шоу.

— Или что?

— Я больной человек, — сказал Трубайт, — и не могу позволить себе роскошь просто сдохнуть, как ты, например. Мне приходится жить со своей болезнью. Я должен донести это до людей. Или до людей, о которых заботятся другие люди.

— Это угроза?

— Некоторым образом. Завуалированно.

Он сунул старый экспонометр мне под нос. Стрелка даже не дернулась — похоже, прибор был давно сломан, но Трубайт в любом случае на шкалу и не глянул.

— Продолжим с речи мертвого папаши, — сказал он.

Генрих закашлялся, достал клементин из пакета, висевшего на столбике кровати, и стал очищать кожуру.

— Знаете, — сказал он, — я видел, как помирал мой старик. Очень похоже. Он собрал нас всех. Сказал, что хочет нам кое-что показать. Когда мы все пришли к нему, он приподнял свое одеяло и показал на судно. На то, что было в судне. «Вот и все, — сказал он, — хотел бы я оставить вам побольше». И на закате помер.

— Не верю я в эту историю, — сказал я.

— Вот черт, хочешь не байку, а газель?

Он вывалил язык. Трудно сказать, то ли он меня дразнил, то ли давился всухую.

— Может, вам воды принести?

Его веки слиплись под корочкой налета. В уголках рта пузырилась бежевая пена. Генрих содрогался, как перегревшийся мотор.

— Эй, — позвал из темноты Трубайт, — человек Синий Код.

Философ в своем лайкровом капюшоне впрыгнул в дверь — в руке он сжимал французский батон. Записанные аплодисменты были как рев в концертном зале или, может, пиратская запись прощания с примадонной. Философ как-то хитро потаращился в камеру, прокрался, как вампир, к койке. Подтер пену Генриха своим багетом.

— Уже недолго, — сказал он. — Жизненно важные органы отказывают. Большой чух-чух заворачивает к нам. Все на борт!

— Здесь же человек, — сказал я. — Этот человек умирает. Проявляйте уважение.

Генрих снова забулькал. Пена затрепетала.

— Мясо, мясо, мясо, — сказал Философ. — Ты тоже, приятель.

— Я в прекрасной форме, — ответил я.

— Именно так ты и должен себя чувствовать на последних стадиях ПОСИВ. Ты что, новостей не слышал? Как я открыл вирулентные кластеры Голдфарба в оригинальной белковой модели ПОСИВ?

— Посевы-шмосевы, — сказал я.

Со стен загрохотал хохот публики.

Философ рухнул на меня. Мы оба свалились на бетон. Я лягнул, достал его коленом, потом стал молотить его кулаками, как мельница. Град ударов. Шторм ударов. В моей костяшке застрял обломок зуба с синеватыми пятнами.

Вот Генрих зашевелился, стал подергиваться, пускать пузыри, будто зверь морской. Я подошел к нему, взял его за руку.

— Геродот, — прошептал он, — пишет об одной армии, которая воевала вдали от дома аж двадцать восемь лет. Когда воины вернулись домой, оказалось, что их не пускают дальше городских ворот. Их жены, видишь ли, вышли замуж за их же рабов. Выросло новое поколение и захватило власть. И детям рабов видеть, как хозяева их отцов возвращаются домой, совершенно не хотелось. День за днем старая армия штурмовала город. День за днем дети рабов отбрасывали их назад. В конце концов старый матерый генерал сказал: «Если мы и дальше будем нападать на них с мечами и копьями, они сочтут себя нашей ровней и будут по-прежнему отбрасывать нас назад. Мы должны пойти на них с кнутами». Так они и сделали. И дети рабов, увидев, что хозяева их отцов идут на городские стены с плетьми и кнутами, бежали.