Антония Байетт - Обладать [litres]

Но в стихотворении «Вера» он уже говорит о смертном часе — и о том, что за гробом, — вполне обнадёженно:

Что за плоть, какова телесная природа тех, что теснятся близ наших окон и оплотняются в нашем густом воздухе? Как Вы полагаете? Не есть ли то тела Воскресения? Или, как считает Оливия Джадж, их воплощению служат материя и кинетическая сила, на время отторгаемая от неутомимого медиума? Что окажется в наших объятьях, если нам будет дарована неизреченная милость — вновь обняться, как прежде? Нетленное ли — Восток и Пшеница Вечная — или подобие нашей падшей плоти?

Мы рассыпаемся прахом с каждым днём, с каждым шагом. Прах наш живёт короткое время в воздухе и — попираем ногами. Крохи себя выметаем мы прочь. — И что же, все эти пылинки, все эти крупицы крупиц должны cohaere? [150] Собраться воедино (лат.). — Каждый день мы умираем — неужели же там всё сочтено, собрано — и полова сложится в золотистый колос — и колос зацветёт?

Цветы у нас на столах — пышные, благоухающие — окроплённые святою росою мира сего — или, может быть, иного… Как и все цветы, они вянут и умирают. Есть у меня венок из белых роз — бурый уже, пожухший. — Неужели — там — он вновь зацветёт?

И ещё я хочу спросить у Вас, если Вы сведущи: отчего это те, кто является к нам оттуда, — эти пришельцы, загробные выходцы, незабвенные наши, — отчего всякий из них кажется так неизменно и неизмеримо счастлив? Нас ведь учат, что Блаженство не достигается вдруг, путь к нему в вечности совершается шаг за шагом — от ступени к ступени совершенства. Отчего же не слышатся нам голоса праведного гнева? Если мы виноваты пред ними, если мы их предали, то — для нашего блага — разве не следует им излить на нас досаду и ярость?

Что за смирительные свойства тела или правила учтивости, спрошу я Вас, миссис Собрайл, наделяют их такой единообразной слащавостью? Или не осталось в наш унылый век благого гнева, Божьего ли, человеческого ли? Что до меня, я, как ни странно, жажду услышать — нет, не обещания мира и духовного преображения, но голос истинно человеческий — голос страданья, и горя, и боли. Чтобы, если возможно, разделить их — как должна — как хочу, — делить всё с теми, кого любила в земной своей жизни…

Однако я заболталась, и, может быть, до невнятицы. У меня есть страстная мечта. Что за мечта, я Вам не открою, ибо дала себе слово, что не открою её никому, пока… пока не уясню себе главное в ней.

Крупица, миссис Собрайл, в руке у меня крупица живого праха. Крупица. Пока никому не нужная…

Ваш — по мыслям — друг

Собрайл усмотрел в письме симптомы сильнейшего психического расстройства. Но интерпретацией письма можно заняться после. Сейчас Собрайла обуял чисто охотничий азарт. След взят. Как раз в доме мисс Оливии Джадж, на спиритическом сеансе миссис Лийс, Рандольф Генри Падуб совершил свой «подвиг в Газе», как назвал он это происшествие в письме к Рескину. После того как Собрайл сделал это выражение названием главы в «Великом Чревовещателе», оно так и закрепилось в литературоведении за этим эпизодом. В сущности, письмо Рескину было единственным источником сведений об этой истории, которая, вероятно, подсказала Падубу замысел поэмы «Духами вожденны». Собрайл достал «Великого Чревовещателя» и отыскал нужное место.

По моему разумению, лучше бы Вам удержать себя от увлечения этими чертями и гоблинами, которые поигрывают заветнейшими нашими страхами и надеждами, часто с тем лишь, чтобы всколыхнуть стоячие воды, вызвав какое-нибудь frisson , [151] Содрогание (фр.). либо, если можно так выразиться, прибрать к рукам, подчинить себе и направить в нужную сторону податливые чувства безутешных и отчаявшихся. Не спорю, при подобных оказиях могут наблюдаться явления, имеющие своим истоком и человеческое, и нечеловеческое: то проказники-гоблины снуют по комнате, издают стуки, сотрясают чернильницы, то сидящие в темноте люди начинают галлюцинировать, что, как известно, бывает в бреду с больными и ранеными. Наша способность принимать желаемое за действительное, друг мой, не знает границ: мы слышим то, что хотим услышать, видим то, что — как снова и снова удостоверяет нас зрение и слух — ушло навсегда; свойство это почти общечеловеческое, и пользоваться столь напряжённым и превратным состоянием души куда как легко.