Антония Байетт - Обладать [litres]

Закончив лекцию, Собрайл вынимал золотые часы Падуба и удостоверялся, что идеально уложился в намеченное время: в этот раз — 50 минут 22 секунды. Он уже оставил привычку молодых лет извещать аудиторию, что часы теперь принадлежат ему, и при этом ронять шуточку насчёт преемственности: время Падуба, время Собрайла… Ведь хотя часы и приобретены на его средства, из его же доводов следовало, что лучше бы этим часам храниться в каком-нибудь шкафу Собрания Стэнта. Однажды Собрайл подумал, не показывать ли их так: голограмма часов, а рядом они же в руке владельца, в его руке. Но он рассудил, что его чувства — а часы Падуба возбуждали в нём могучие чувства — это его личное дело и припутывать их к ораторским выступлениям не годится. Он был убеждён, что часы сами к нему пришли, что им так и полагалось достаться ему, что теперь у него — в нём — есть что-то от Р. Г. Падуба. Часы стучали возле сердца Собрайла. Отчего он не поэт! Собрайл положил часы на край кафедры и приготовился хронометрировать свои ответы на звучавшие уже вопросы из зала. Журналисты оседлали тему «Неизвестные страницы интимной жизни знаменитых викторианцев», а часы бодро отсчитывали время.

Между делом Собрайл решил кое-что проверить: у него мелькнуло смутное воспоминание, что имя Кристабель Ла Мотт встречается в бумагах его прабабки Присциллы Пенн Собрайл. Он позвонил в Гармония-Сити и попросил поискать эти упоминания в переписке П. П. Собрайл, которую он по установленному порядку хранил в своих компьютерных архивах. В результате поисков на другой день Собрайлу переслали по факсу письмо следующего содержания:

Уважаемая миссис Собрайл,

я уведомилась о Вашем сердечном внимании к моей персоне, преодолевшем угрюмые просторы Атлантики — обиталище крикливых чаек и мятущихся льдин. Как странно: Вы, в Вашем жарком пустынном приволье, осведомлены о моих робких исканиях — странно, как телеграф, переносящий от края до края континента приказы об арестовании, о продаже людей и прочего имущества. Мы живём во времена перемен, как мне твердят. Мисс Джадж, чей утонченный ум привычен к веяниям незримых сил, узнала вчера через наитие, что покровы Плоти и Рассудка будут сдёрнуты — придёт конец сомнениям и тихим стукам у Врат — и херувимы, явленные Иезекиилю животные [148] Книга пророка Иезекииля, 1: 1. , станут ходить по земле и сообщаться с нами. Подобное открывается её чувствам, как открывается её взгляду обыденное: свет луны и огонь камелька в тихой комнате, заскочивший из сада кот, сыплющий электрическими искрами, со вздыбленной иглами шерстью.

Вы пишете — Вам передают, будто я обладаю известным медиумическим даром. Это, однако же, не так. Мне не видится и не слышится и малой доли того, что доставляет наслаждение — и упоительное изнеможение — чувствилищу миссис Лийс. Мне случалось не раз наблюдать произведённые ею чудеса. Я слышала разливавшийся в воздухе звон музыкальных струн — то здесь, то там, то повсюду вместе. Видела призрачные руки редкой красы, и мои руки ощущали их тёплое пожатие и чувствовали, как те истончаются, тают. Я видела миссис Лийс в звёздном венце, подобно истинной Персефоне, свету, во тьме светящему. Видела, как кусок фиолетового мыла, точно разъярённая птица, проносился, виясь, над нашими головами, издавая странное жужжание. Но я так не умею — или нет, тут не умение: нету у меня способности к притяжению, магнетической силы привлекать ушедших в мир иной — не приходят они ко мне. Миссис Лийс утверждает, что будут ещё приходить, и я верю.

Способностями же к гаданию по хрусталю я, кажется, обладаю. Различаю в нём всякое — живое и неживое — замысловатые картины. Наблюдаю их в хрустальном шаре, в блюдце, налитом чернилами: женщина за шитьём, отвернувшаяся в сторону, или золотая рыбка изрядной величины, у которой можно пересчитать все чешуйки, или часы из золочёной бронзы — часы эти в их предметной вещественности впервые увидела я через неделю-другую у миссис Насау Синиор, — или душный ворох перьев. Всё это сперва как световые точки, но вот точки меркнут, набухают — и явленное обретает телесные очертания.

Вы спрашиваете о моей вере. Не знаю, что ответить. Истинную веру, где она есть, я распознаю — как в Джордже Герберте, который обращался к Богу каждодневно и, случалось, роптал на Его суровость: