Антония Байетт - Обладать [litres]

И если — страшно подумать — эта женщина в некотором смысле уже не Вэл , то где же она, пропавшая Вэл, Вэл изменившаяся, неясная? Надо что-то делать — но что? Что он может? В чём отвечает он за ту пропавшую Вэл?

Поначалу Мод и Беатриса никак не могли найти общий язык — уже потому, что каждая в глазах собеседницы была наделена нерасполагающей наружностью: Беатриса — точь-в-точь рыхлая груда спутанной шерстяной пряжи; Мод — чёткая, острая, устремлённая. Накануне она составила что-то вроде вопросника о жёнах именитых викторианцев, разбитого на рубрики, и теперь медленно подводила разговор к самому главному вопросу: что представляет собой дневник Эллен и почему она его писала?

— Мне очень хочется разобраться, что чувствовали жёны так называемых великих людей…

— Он и есть великий, по-моему…

— Да-да. Что они чувствовали: достаточно ли им было купаться в лучах славы своих мужей, или они считали, что при благоприятных обстоятельствах и сами могли чего-то достичь? Ведь вон сколько из них вели дневники, и во многих случаях это настоящая литература, потаённая, но высокой пробы. Возьмите превосходную прозу Дороти Водсворт. Если бы она не осталась просто сестрой поэта, а решила стать писательницей — вот была бы писательница! Меня, собственно, вот что интересует: зачем Эллен вела дневник? Угодить мужу?

— Ну нет.

— Она ему показывала?

— Ну нет. По-моему, не показывала. Она нигде не пишет.

— Может, она взялась за дневник в надежде, что его опубликуют или вообще как-нибудь прочтут, как вы думаете?

— На этот вопрос ответить труднее. Что его могут прочесть, она, кажется, знала: встречаются в записях резкие замечания насчёт замашек тогдашних биографов — о том, что Диккенса и похоронить толком не успели, а они уже роются в его письменном столе. Типично викторианские замечания. Она понимала, что Падуб — великий поэт, и, конечно, догадывалась, что рано или поздно, если дневники не сжечь, они — эти любители покопаться в грязном белье — до них доберутся. Догадывалась — но не сожгла. Хотя писем сожгла множество. Мортимер Собрайл считает, что письма уничтожили Вера и Надин, а по-моему, Эллен. Некоторые с ней и похоронены.

— И всё-таки, доктор Пуховер, ваше мнение: зачем она вела дневник? Излить душу? Разобраться в себе? Из чувства долга? Зачем?

— Есть у меня одна гипотеза. Надуманная, наверно.

— И что это за гипотеза?

— Мне кажется, она писала, чтобы сбить с толку.

Собеседницы уставились друг на друга.

— Кого сбить? — спросила Мод. — Его биографов?

— Просто сбить с толку.

Мод выжидающе молчала. И Беатриса, с трудом подбирая слова, принялась рассказывать подлинную историю своих отношений с дневником:

— Когда я только-только за него принялась, я думала про Эллен: «Какая милая бесцветность». Потом мне стало казаться, что за этим твёрдым… под этой дубовой обшивкой, вот как… там что-то бьётся, трепещет. Тогда я попыталась… меня тянуло представить себе, что же там трепещет и бьётся, и получилось — такая же закрытость и бесцветность. Я уж решила, что сама их придумала, что, может, она — хоть изредка — всё же записывала что-нибудь интересное… как бы лучше сказать… интригующее. Но не тут-то было. Может, это профессиональное заболевание такое у тех, кто работает со скучными дневниками, — воображать, будто автор нарочно озадачивает?

Мод озадаченно оглядела Беатрису. Под нарядом из мягкой-премягкой шерсти, скрывавшим подушечно-пухлый бюст, она различила тугие тесёмки. Шерсть была бирюзовая в крапинку. Рыхлая груда шерсти казалась почти беззащитной.

Беатриса заговорила тише:

— Вы, наверно, думаете: столько лет работы — и такой ничтожный результат. Да, двадцать пять лет, и время притом летит всё быстрее, быстрее. Я и сама понимаю… понимаю, что работа движется медленно, а учёные — вроде вас, со своими представлениями об Эллен Падуб и её труде, — они всё больше и больше интересуются. Я поначалу, скажем так, увлеклась ею — ну, как спутницей жизни великого поэта. И если честно, ещё потому, что он, Генри Падуб, был моим кумиром. А эта работа — она сама, так сказать, подвернулась, и они говорили, что работа как раз по мне, как раз для… для женщины, для человека моих способностей, как им казалось. В те годы , доктор Бейли, настоящей феминистке пришлось бы добиваться, чтобы ей позволили работать с циклом про Аска и Эмблу.

— Позволили?

— Ой, то есть… Ну да. Работать с циклом про Аска и Эмблу.