Анна Михальская - Профессор риторики

Сидя на шероховатой доске порога, в проеме двери, из тьмы сарая распахнутой в цветущий сад, я медленно оттирала одну кисть за другой, бросая в мешок испачканную краской ветошь, и – не думала, а так – плыла по реке, по ночной, тихой реке моего сознания, замутненного ядовитыми парами едких атрибутов маляра.

Я знала, что на самом-то деле я не плыву. Не плыву и по жизни. Это кажется только. Нет, не плыву – тону. И вспомнилось из детства: на берегу теплой и темной реки Подмосковья спасали тонущего мальчика.

«Держись, держись, выплывай, – кричал кто-то из взрослых. – Держись, двигайся! Сейчас помощь, вон дядя к тебе поплыл, уже подплывает! Держись, держись на поверхности! Старайся!»

«А мне то-о-о-нется, – доносился ответный стон. – Мне то-о-нется!»

Вот и я чувствовала: тонется мне. Тонется.

Но тряхнула головой, отгоняя тоску, как муху (а ведьбыстро они пропали!), и сложила в ведерко отмытые кисти. Даже ночью не отступала жара. Было душно.

Внезапно спину охолодил леденящий ток воздуха. Будто северный ветер пронесся там, за мной, в глубине, из конца в конец сарая. Я обернулась так резко, что ведерко со стуком опрокинулось.

И я увидела. Через весь сарай, из угла в угол, пронеслось что-то вытянутое, полупрозрачное, будто сгусток тумана, голубоватое, чуть светящееся… Это был кот, только неясно-расплывчатый, неочерченный, вытянувший лапы и хвост в стремительном полете под крышей… Привидение кота. Призрак. Вот что это такое.

Я вскочила в ужасе и, оторопев, всматривалась во тьму сарая. Она оставалась непроницаемо-черной. Не знаю, сколько времени я так простояла.

Утром, выспавшись, я вернулась и подобрала ведерко и кисти. Пока я раскладывала все нужное на полках сарая и складывала все ненужное в полиэтиленовый мешок, на выброс, меня не покидало чувство, что я не одна.

Накормив Ники завтраком, я налила в блюдце молока и снова направилась к мавзолею кота.

– Мам, ты куда? Это кому? Ежам или белкам?

Задвинув блюдце в ту самую щель, где исчез, чтобы умереть, Мальчик, я вновь села за стол под желтым абажуром рядом с Ники, налила нам с ним по чашке крепкого чаю и все рассказала.

Он разбудил меня ночью.

– Мам, просыпайся. Пойдем, мам. Он снова там. Летает. Я видел дважды. Два раза пролетел, представляешь? – Ники весь дрожал от возбуждения. Или от страха?

Мне не очень хотелось идти. Я пошла. Но мы ничего не увидели.

Однако потом призрак кота являлся нам постоянно, стоило только захотеть. Проснуться перед рассветом – а светало все раньше, – сесть на порог открытой двери сарая лицом в сад и подождать – недолго. Через пару недель все прекратилось.

Но только несколько лет спустя, входя в сарай, я внезапно почувствовала, что теперь я там одна.

Ах, если бы время так не летело… «Но чтоб уйти, мелькнув, как тигр легки», – сказал Франческо Божественный о мгновеньях счастья. Неправда! Время тоски так же мимолетно. И даже стремительней – вот уж его, как тигра в зарослях, и впрямь не замечаешь. А ведь выслеживает тебя полосатый зверь времени осторожно, беспощадно, и по следу идет неуклонно, ни на миг не отрывая от земли тяжелую голову.

Если бы дети не росли так же быстро, так же неуловимо, как уходит любовь… Ники, маленький Ники только успел родиться – и вот ему уже шестнадцать, и военкомат шлет одну повестку за другой. Чтобы выполнить когда-нибудь свой гражданский долг, Ники призывался на медкомиссию. Без этого документы в МГУ сдать было невозможно. Пришлось оторвать время от подготовки к экзаменам и ехать в Москву.

Обследование длилось полдня и закончилось многообещающе.

– Такому мальчику в армии, конечно, не место, – сказал невропатолог, косо поглядывая на выписки из медкарты, свидетельствующие о нескольких сотрясениях мозга. И на бледного Ники. Для военкомата ребенок выглядел на все сто – краше в гроб кладут. И веселее. – Выписываю ему направление в районный психдиспансер. Пусть посмотрят. И заключение напишут.

На прием к районному психиатру мы попали вечером. Сидеть под дверью кабинета пришлось почти час. Все это время в кабинете шла интереснейшая беседа. Пациентке, судя по голосу, было лет за восемьдесят. Чтобы быть услышанным, врачу приходилось орать, так что до нас доносилось каждое слово.

– Что беспокоит? – гаркнул психиатр.

– Он, милый, он и беспокоит. Все время беспокоит, что ни день. К вечеру особенно.

– Кто он?

– Ну он. Он, тот же, что и всегда. Он не меняется.