Давид Гай - Исчезновение

Став взрослым и приобретя непонятно откуда взявшуюся склонность к умозрительным размышлениям, порой задумывался, насколько родительское воспитание имеет отзвук в дальнейшей жизни, влияет ли на характер; по всем признакам, имеет, влияет, но вот он по себе этого сказать не мог (может, потому, что не чувствовал этого само-го воспитания – не считать же неким его проявлением случай с лягушкой); скажем, отцовские обидчивость, злопамятство, мстительность и прочее, упрятанные сыном в дальнюю кладовку, точно старая нафталинная одежда, никак не проявлялись, окружающие считали его нормальным парнем, мужиком, не гнидистым, не опасным; он и сам так считал, и только копнув себя поглубже, понимал – сидят в нем, угнездились и только ждут удобного часа, чтоб проявиться, некоторые отцовские качества, как и практический ум и сметка матери. Его это не радовало и не печалило – как есть, так есть: в каждом человеке много всего намешано – и хорошего, и дерьма, однако важно не давать дерьму выход, внутри себя барьер ставить. Учился он средне, после школы поступал в авиационный институт, срезался по математике и хотел было по совету отца устроиться на “панель” в инструментальный цех, но вмешалась мать, работавшая в заводской столовой – на будущий год идти в армию, нужна толковая профессия, чтобы не служить, как все, и предложила выучиться на повара; мать была прозорливая, сын потом многажды про себя благодарил ее. Пройдя полугодовые поварские курсы и получив нужную бумажку, он на призывной комиссии сообщил о своей специальности; готовить он не любил и, по правде, не выучился, однако смекнул, что в армии нет лучше работы: всегда сыт будешь, но ему не повезло – попал он за речку, в Афган. О той войне мало что было известно, в газетах писалось невнятно, по слухам же, приходили домой в Россию цинковые гробы, и в Равенск тоже пришло несколько, однако специальность (маме спасибо) выручила – оказался Яков в столовой в Джелалабаде, где базировались вертолетный полк и мотострелковая бригада. Запомнил самые первые ощущения: привезли в расположение части ночью, на бэтээре промчались в кромешной тьме через “соловьиную рощу” – объяснили ему, что тут снайперы постреливают, прибыл на место, осмотрелся утром – нереально красиво, субтропики, треск цикад, благоухание цветов, запахи эвкалиптов, обволакивающая жара. Вместе с ним в столовке еще двое парней и с десяток девок-вольнонаемных, поварих и официанток, сдуру, в угаре патриотизма, а большинство с желанием подзаработать чеки, их чекистками называли, сунувшихся в пекло. С одной из них Яков закрутил роман, сношались в подсобке. В боевых действиях он не участвовал, разве что на бэтээре ездил за продуктами на базу, дважды под обстрел попадал, пронесло, а так служил нормально. Кормежка была ужасная: пюре из картофеля, как клейстер, неизменный консервированный минтай в томатной пасте, из того же минтая варили суп, мясо в рационе было редкостью, хлеб выпекали сами из подпорченной муки и был он как камень. Но кое-что из офицерской столовки вертолетчиков, где с шамовкой было получше, перепадало и поварам, поэтому Яков не голодал. Поначалу диву давался, как всюду воровали, особенно прапорщики, матчастью и продовольствием ведавшие. Хотя красть-то в ту пору особо было нечего. Это потом прапоры развернулись на всю катушку. С одним из них, тоже из столичной области, из Люберец, можно сказать, земляком, подружился, помогал ему по мелочам. Переписывался с дружбаном до самого окончания войны. В конце 89-го тот приезжал к Якову в гости и много чего порассказывал. На шестой-седьмой год войны стали прибывать стратегические армейские запасы продовольствия – кто-то из высоких начальников распорядился вскрыть и направить хорошую жратву в Афган; настоящая лафа, в дуканы такие продукты потянулись, о которых нам с тобой, Яша, и мечтать не приходи-лось, базары чем только не торговали…, особо армейская говяжья тушенка ценилась – банки, упакованные в солидол и обернутые пергаментом, ах, какая это была тушенка! – у прапора при рассказе едва слюнки не текли, –вскроешь банку – ни жира, ни жил, чистое мясо и немного желе, режется ножом как твердая колбаса; а греческий сок, а голландский газированный напиток “Си-Си”, а польская и венгерская ветчина, а зеленый горошек, а подсолнечное масло, комбижир, сгущенка, чай, сигареты… Это была лафа, без конца повторял прапор. Но жратва, по его словам, бабок больших не давала. А вот остальное… Колесо “КамАЗа” на кожаный плащ менялось, карбюратор – на японский двухкассетник, за две бочки горючки получали пять тысяч афгани, бывало, местные на грузовиках подъезжали с насосами и выкачивали из емкостей бэтээров и танков дизельное топливо, сколько им нужно было, платили по десять, двадцать, тридцать тысяч… Свою последнюю и самую удачную коммерческую сделку прапор совершил в ночь с 14 на 15 мая восемьдесят восьмого, за несколько часов перед уходом из Джелалабада первой колонны советской мотострелковой части, прощавшейся с постылой войной.Читать дальше