Николай Коняев - Марсиане (сборник)

— Эй! — слабым голосом крикнул он. — Есть тут кто–нибудь?

— Есть! — отозвался с улицы вчерашний голос. — Как не быть?

Дверь распахнулась, и в троллейбус вошел Сутулов.

Увидев его, Вячеслав Аркадьевич застонал и снова повалился на кровать.

— Славик! Славик! — встревожился Сутулов. Что с тобой? Плохо тебе? На, дорогой! На, пососи калганчику!

И, схватив со стола корешок, попытался засунуть его в рот Баранцеву.

— Что? — тихо спросил Вячеслав Аркадьевич. — Что вчера было?

— А ничего не было, — пожал плечами Сутулов. — Попили водочки, поговорили за жизнь и разошлись. Ты еще хотел калгановки взять, да уже поздно было к Егорихе.

— А говорили о чем?

— Да обо всем говорили! — неопределенно ответил Сутулов. — Ты вставай, и пойдем скорее…

— Куда?!

— Ну как куда? — Сутулов нахмурился. — К тестю твоему похмеляться пойдем…

Со стороны могло показаться, что под кроватью лопнула могучая пружина — так вскочил на ноги Баранцев.

— К какому тестю?!

— К твоему, конечно. Не я же женюсь.

— А я?! Я женюсь?!

Силы оставили Баранцева, и он пошатнулся.

— Слава! — забеспокоился Сутулов, подхватывая его единственной своей рукой. — Ну не надо так, Слава… Ну не переживай ты! Все равно уже ничего не поправишь. Пошли похмелимся, да и дело с концом!

Только на улице опомнился Вячеслав Аркадьевич.

— Кеша! — сказал он, опускаясь на валун. — Слушай. Сходи к Шершаковым и принеси мой чемодан, а?

— Как это чемодан? — удивился Сутулов. — А похмелиться не пойдешь, что ли?

— Нет! — твердо сказал Баранцев. — Я тебя здесь подожду.

— Ну, я не знаю, — замялся Сутулов. — Как–то неожиданно все это… Не по–людски получается. Вчера вроде бы договорились, что сегодня свадьбу сыграем. Я так и настроился… Ну, думаю, завтра похмелюсь хоть по–человечески, а ты… Нет, Слава, не понимаю я тебя! Не по–товарищески ты поступаешь.

— Не нуди! — попросил Баранцев. — Что я, жениться должен из–за твоей похмелки?

— Ну нет, — Сутулов поморщился. — Я не настаиваю, конечно… Не хочешь жениться, не надо! Но надо же по–человечески… Пойдем сейчас, похмелимся, ну ты и скажешь, так, мол, и так… Извините, дорогие родители, обманул я вас! У меня там, в городе, дескать, своя семья. Жена, двое детей… Обманщик я такой вот… Думал, жена развод даст, а она не дает. Такая вот промашка получилась.

— Да прекрати же! — простонал Баранцев, обхватывая руками голову. — Ну, будь человеком, принеси чемодан, у меня же все документы там! Не мучь ты меня, не мучь, пожалуйста!

— Ну, принесу–принесу, если уж так нужно… Не плачь только, не трави мне душу, она и так у меня растравленная. Принесу я тебе чемодан. Только я все равно не могу понять: неужели ты так и поедешь, не похмелившись?

— Да похмелимся мы, похмелимся! — уразумев наконец, к чему клонит приятель, воскликнул Вячеслав Аркадьевич. — Ты только чемодан принеси, а там все есть, что тебе нужно!

— Что нужно… — передразнил его Сутулов. — Да что я? С товарища хорошего что–нибудь просить буду? Нет! Пусть даже мне и поругаться придется с Василием Федоровичем! Вот еще глупости какие… Ну и пускай он мне всю оставшуюся жизнь отравит! Да мне для товарища хорошего… Слава! Я ж на все для тебя готов! Ты и не выдумывай ничего… Похмелимся как добрые люди, а там хоть трава не расти. Может, вместе и поедем с тобой на троллейбусе моем, если он заведется, конечно.

Не только для одного Баранцева так несчастливо начиналось это утро. Василий Федорович проснулся от крика жены.

— Ты что выдумливаешь, а? — кричала Дарья Степановна. Уперев в бока руки, она стояла напротив кровати, и лицо ее было красным от гнева. — Ты что, я тебя спрашиваю, выдумливаешь, старый хрыч?! Мало того, что постояльца ни за что из дому выгнал, так теперь и дочерь сжить хочешь? Весь поселок уже говорит, что ты дочку несовершеннолетнюю постояльцу спихнул!

— Ты о чем это? — Василий Федорович помотал головой. — Ты чего городишь–то, а?

— Это ты городишь! — закричала жена. — Какие метрики, лужа ты пьяная, подделывать собираешь чтобы в загсе у нее заявление взяли?

— Метрики?! Какие метрики?!

— Да ты что? — Дарья Степановна побагровела — Ты и сейчас надо мной сдювляешься, да?

И она решительно двинулась на Василия Федоровича, но тут в комнату вбежала заплаканная Верочка и бросилась к матери.

— Мама! Мамочка! — рыдала она. — Успокойся, мамочка… Ему все равно ничего не объяснишь, а я уеду! Уеду я! Мамочка!

Натянув штаны, Василий Федорович вышел на кухню.