Николай Коняев - Марсиане (сборник)

На этом мы и расстались.

Ушел Василий Севастьянович теперь уже навсегда, бесследно пропал в зарослях строительных лесов, которыми в последнее время все гуще и гуще зарастал наш город. Ушел он — мудрый, кроткий и пьяненький, и больше его я уже не встречал.

А прихожую, Василий Севастьянович как в воду глядел, доделывали мы вдвоем с приятелем. Как раз с кандидатом наук.

У нас в поселке одни только рёчи и живут… И вроде бы по–русски говорят, а если не с поселка ты или отвык в городе от поселковой жизни, то ничего и не разберешь в разговоре.

Вон хоть соседей взять… С утра пораньше причапает к соседской бабушке дедко Пеша, и начинается…

— Выпить бы, Дуся, надо…

— Дак выпей, Пеша, выпей…

— Дак ведь денег нет, Дуся…

— Дак ты и не пей, Пеша… Чего пить–то, коли денег нет?

— Дак ведь очень уж хочется выпить, Дуся…

— Дак и выпей, Пеша, коли очень хочется…

— Денег, Дуся, нет…

— Дак и не пей, Пеша. Не пей…

И час они так говорят, и два, и ни усталости, ни раздражения ни у кого нет, мирно течет бесёда.

— Надо бы, Дуся, выпить… — задумчиво говорит дедко Пеша.

— Дак выпей, Пеша, выпей… — благожелательно отвечает бабушка.

И только по оттенкам интонации и можно разобрать, что не стоит разговор на месте, а куда–то — только не понять куда? — движется по всем правилам задушевной беседы.

И только бабушкиной дочке — пенсионерке Александре Александровне — эти беседы совсем не нравятся.

— Вот ведь собравшись две рёчи… — ругается она. — И говорят, и говорят. И конца разговору нет, и краю… Он ей так, а она ему по–прежнему. Вот рёча–то старая… Пенсию ей государство накинуло, дак совсем спрохвостилась. Десятку у ей спросишь, а у ней никогда нету, дескать, необязанная она давать, мало ли чего ейной душеньке захочется…

— А сама тоже рёча хорошая есть… — заступается за бабушку зять Александры Александровны Коля. — Шкафов вон понакупала, что проходу от них нет, весь в синяках хожу. А на кружку пива попросишь, на полдня у нее разговоров…

— Дак залиться тебе этой выпивкой! В прошлом–то годе самовар разварил с пьяных глаз. Ведь хоть в голос кричи было. И не знали, как жить дальше — такой чайный голод пристал. С чайника электрического целый месяц пили…

— Вот всегда так… — вздыхает Коля. — Я им слово, а она мне три. Такая нация дак… Бабка у государства на иждивении живет, теща на пенсию вышла, жена тоже на работе не ломается, а в дом войдешь — дак один медведь ногу сломит, а другой вывихнет… И денег, если похмелиться, ни у которой не допросишься. Изведут разговором.

Сам Коля не местный. Он из Петрозаводска. Но уже освоился в поселке. Даже теща его за своего признала. Дня не пройдет, чтобы не услышать, как — рёча ты, рёча!.. — ругается на него:

— Ну пойдешь ты, глазы–то нальешь, опять самовар с пьяных глаз разваришь?

— Не разварю, мамаша… — отвечает ей Коля. — Я к твоему самовару и близко теперь не подхожу. От шкафов, которы ты понаставила, весь в синяках. Живого места не осталось.

— А глазы зальешь и разваришь… — говорит Александра Александровна. — Что я, не знаю тебя, рёча совсем становишься, когда выпьешь–то…

В хорошую погоду окна у соседей нараспашку, всем слышно, как рёчи там разговаривают. И конца этому разговору нет и краю.

Но приближается вечер, и, глядишь, шагает уже Коля к магазину, а следом за ним туда же ковыляет дедко Пеша.

— Душа… — говорит дедко Пеша. — Не труба в печке. Вьюшкой ее не закроешь.

— Дак все бы ничего… — отвечает ему Коля. — Только вот теща шкафов понаставила, чтобы я бился об них, ходил…

Но все тише голоса.

Торопятся Коля и дедко Пеша к магазину.

Ненадолго тихо становится и в соседском доме. Только сидят на столбиках забора соседские коты, и глаза у них тускловато–серые, как озерная вода.

А бабушки у нас в поселке живут сосредоточенно и задумчиво… Конечно, есть и такие, которые сломя голову бегают, в очередях артачатся, но это и не бабушки совсем, а обыкновенные старушки. Настоящие бабушки таких старушек всячески осуждают. Недавно я слышал, как бабушка Ковригина выговаривает своей сверстнице — старушке Рыжковой:

— Ты у Мани–то чего не была, а? Даже посидеть не пришла, скаженная…

— Дак ведь некогда–т, бабушка Ивановна–т… Народу–т ведь у меня. Пока всех на дело наладишь, и вечер уже. И ноги–т не идут. А к Мане я схожу на могилку. Вот к своим пойду–т, дак и к Мане наведаюсь.