Николай Коняев - Марсиане (сборник)

«Ёшь ее! Жди теперь, когда снова подфартит!»

Борис мотнул головой и решительно шагнул в темный угол сарая. Канистру он увидел сразу. Открыл ее и попробовал нюхнуть прямо из канистры. Но неудобно было, никак не удавалось приладиться, и Борис оглянулся вокруг, высматривая миску. В грязном, мусорном свете, просачивающемся сквозь щели, не разглядеть было ничего, и, туговато соображая, Борис похлопал себя по карманам. Загремели в кармане спички. Снова подступила дурнота, но Борис сдержался. Вытащил спички. Чиркнул о коробок, но спичка сломалась, и Борне отбросил ее. Вторая тоже сломалась, и третью спичку Борис зажигал, собрав в кулак всю свою волю. Спичка загорелась, рассеивая темноту. А–а! Вот и миска. За канистрой лежит.

С зажженной спичкой в руке Борис нагнулся, чтобы поднять миску, но тут подвернулось под ногою полено, и Борис не удержался, упал прямо на канистру.

— Бляха–а! — заорал он от боли и даже не сразу заметил, что странно светло стало вокруг. Борис еще ничего не успел понять, а свет уже навалился на него, вначале тепло, потом жарко, нестерпимо жарко и больно полыхнуло в него…

— А–а–а! — успел выкрикнуть Борис, но крик задохнулся в стене огня, вставшего из темного угла сарайки.

Сарайка уже вовсю полыхала, весело трещали в огне сухие дрова, а Федька–второгодник, откинувшись на спину, открытыми глазами смотрел на приближающийся к нему огонь и блаженно улыбался, не замечая, как тлеет на нем от нестерпимого жара одежда. И тогда огонь обежал его сзади, взобрался наверх, на крышу сарайки, и только потом рухнул на улыбающегося человека.

Сарай горел меньше часа.

Меньше часа метались по стенам каменных домов тревожные отсветы пламени.

Меньше часа вспыхивали багровые зарницы в их окнах…

А потом все погасло и сразу стало темно.

А ребят хватились только на следующий день. И еще несколько дней прошло, прежде чем догадались, что это они и сгорели в сарае.

Сон был странный.

Этот хвостатенький крутился возле и уговаривал что–то сказать, что–то сделать…

Отмахнувшись от хвостатого, Мишка дернулся во сне и проснулся. Голова была тяжелой, как всегда к концу смены, даже когда и удавалось поспать. Тяжело вздохнув, Мишка поднялся с топчана и прошел к топке. Принялся шуровать длинным ломиком, припоминая подробности сна. Но сон уже шел из памяти, и не вспомнить было: что же предлагал хвостатый…

А в восемь пришел сменщик, и Мишка отправился домой. И снова, только заснул, возник хвостатый. Сидел вдалеке и корчил рожицы.

— Ну, что тебе? — хотел спросить у него Мишка, но не успел. В дверь забарабанила соседка. Мишку звали к телефону.

Тридцать третий год жил на этой земле Мишка. Упорно жил и упрямо. Что задумывал, то и делал. После армии, хотя и трудно приходилось, закончил институт, быстро продвинулся по службе и в перспективе мог бы и диссертацию защитить, но тут надумал Мишка писательством заняться. И заколодило…

Хотя и работал Мишка с утра до вечера, дела продвигались туго. Вкривь и вкось пошла вся благополучная жизнь. Начались семейные скандалы, начались неприятности на службе, но Мишка писал, стиснув зубы. Писал. Воплощался.

Когда было готово пять рассказов, остановился. Сложил рукописи в папку и отнес в редакцию.

Чего он ждал? Может быть, славы? Да нет… Какая уж там слава… Ну, так, может быть, денег? Или, может быть, просто жене хотел показать напечатанные рассказы, чтобы не обзывала его графоманом? Кто знает… Тем более, что в редакции Мишкины рассказы печатать не стали.

Литконсультант, к которому Мишка пришел через месяц за ответом, долго хвалил его, сказал, что парень он, несомненно, способный и писать ему надо обязательно, надо обязательно работать, а пока… Консультант аккуратно сложил Мишкины рассказы в папку, аккуратно завязал тесемочки и отодвинул папку от себя.

Ну, что ж…

Это только далеким от литературной жизни людям может показаться, будто самое главное — написать рассказ или повесть. Может, конечно, когда–нибудь так и было, только не сейчас. Сейчас хотя и перестроились мы, но талант у нас по–прежнему не шибко–то в цене. Увы… Страна наша такая. Убери, например, Достоевского из литературы — все равно ведь великая литература останется. Что же тогда про таких, как Мишка, говорить? Будут они или нет — никому от этого ни холодно ни жарко. Тем более, что сейчас и дурак написать сможет. А вот пристроить это написанное действительно трудно… Вот если напечатаешь, тогда да. Тогда все скажут, что достиг ты кое–чего. А написать? Да возьми листок бумаги и пиши на здоровье. И ходить для этого никуда не надо. Просто сесть и написать. Как Мишка, например. Он же, когда засвербило в нем, взял и за полгода пять рассказов отгрохал.