Екатерина Рождественская - Девочка с Патриарших

В коридоре вонючего киселя почему-то не было, лишь густой серый туман. Нина увидела, что входная дверь чуть приоткрыта и с лестничной площадки видна полоска света. Нина сразу поняла, что в квартире кто-то есть, и этого кого-то надо обязательно найти. Ноги передвигались еле-еле и весили по целому пуду каждая. Сначала она с трудом затащила себя на кухню и увидела, что колючие кактусы в горшках ожили и о чем-то громко разговаривают на непонятном хрюкающем кактусном языке, показывая длинными острыми иголками в сторону занавешенного окна. Кроме них, на кухне никого живого не было. Нина ничему не удивилась, развернулась и поплелась обратно по серым облакам.

Маминой комнаты не нашла, только длинный-длинный темный прогорклый коридор, по которому она добрела до своей спальни, держась за стенку. Потом снова храбро вступила в кисель и почувствовала, как ноги почти моментально прилипли к полу. И вдруг резко дернулась — она явно ощутила, что теперь в комнате не одна.

Правая занавеска шевельнулась, приоткрыв черные, в скользкой грязи, солдатские сапоги, совершенно явные и почему-то не утопающие в киселе, как все остальное. Кисель отступал от них, словно был живой и побаивался подползать ближе. А Нина стояла, не двигаясь, будто снова кто-то невидимый крепко обхватил ее лодыжки.

Она не понимала, откуда появились эти сапоги, и самое главное, были ли они бесхозные или за занавеской кто-то прятался… Эта мысль застряла у нее в голове, и она поняла весь ужас своего положения: ноги приросли, а может, даже и проросли в кисель, она их совершенно не чувствовала и убежать от этого неведомого страха точно никак не смогла бы.

В это мгновение туман в комнате заклубился, словно снизу задул ветер, теплый, сильный и пахучий, словно снова пронесся дьявольский состав. Ветер резко взвился, поднял Нинино платье, обнажив худые ноги, а заодно и занавеску, под которой пряталась неясная темная фигура без лица.

Нина закричала: человек стоял к ней спиной, а сапоги были повернуты носами в комнату…

Нина проснулась от собственного крика. Подушка была мокрая, прилипшая от пота ночная рубашка неприятно холодила тело. Было еще темно, утро за окном даже и не намечалось, лишь свет фонаря привычно покачивался, оживляя тени. Нина решила больше не спать — ей не хотелось возвращаться в этот страшный сон и видеть его продолжение, а она была уверена: стоит ей заснуть, как кошмар вернется.

Она села на холодной, не успевшей высохнуть от ночного пота кровати, поджала озябшие ноги и соорудила вокруг себя сугроб из одеяла, оставив незакрытой только голову. Глаза слипались, спать хотелось безумно, но еще безумнее было возвращаться в тот дьявольский кисель. Чтобы не заснуть, Нина стала читать стихи: Чуковский, Барто, Маршак и снова Чуковский, Барто…

Нина повторяла стихи как молитву, и вроде становилось чуть легче. Но вот стихи кончились. Голова затуманилась, опустошилась, сон все настойчивее клонил ее, зарывая в сугроб из одеяла, но она все боролась и боролась, подтыкая подушку под себя, все время копошась, чтобы не дай бог не заснуть, но под самое утро так и забылась сидячим сном.

Все дни у нее теперь стали предвестниками ночи.

Она понимала, что свет — это временно и недолговечно, он уйдет, и опустится мгла. А за мглой сразу непроглядная темень.

А в темноте приходит Он.

И она с ужасом ждет его появления как чего-то неотвратимого, как вечного спутника тьмы, и, если не сегодня, так завтра или через неделю, он все равно возникнет у ее окна, зловеще улыбаясь и перебирая решетку длинными тонкими пальцами. И она знает, что этого все равно теперь не избежать, и прячется, скрючившись, под душным потным одеялом, все ждет и ждет с нарастающим страхом прихода этого ночного человека, и прислушивается ночами, не раздадутся ли торопливые удары костяшек по стеклу, мгновенно заставляющие сердчишко падать вниз, даже не в пятки, а просто на землю, превращая его в никчемный трусливый кусок мяса.

Нина стала понимать Михалну, которая ходила по двору вся в белом — она, наверное, тоже много знает о ночи, может, даже встречалась когда-то с ночными людьми и всякими существами и теперь, став взрослой, отпугивает темноту своим светлым видом. Ей так же, как и Нине, плохо без света, и ее завешанная белыми тряпками и яркими голыми лампочками квартира — островок света среди страшного черного зловещего двора. Но она высоко, на втором этаже, ей должно быть спокойнее, а Нина внизу, у самой земли. Ей стало казаться, что темнота каждый вечер пробуждает на земле что-то нехорошее и не случайно бог придумал ночью усыплять людей, чтоб они не пугались и не видели, что именно происходит по ночам.