Милорад Павич - Дневная книга

Лежа в темноте, перед тем как заснуть, он пробормотал:

– Тело учится и понимает быстрее, чем душа, потому что у души есть время, а у тела его нет.

Как только оперный певец Дистели заснул, он увидел в продолжении своего сна о Пушкине, что тот сидит и что-то пишет, а потом и услышал, что именно этот русский писал.

«Я не читал Кальдерона и де Вегу, но как великолепен Шекспир!» – писал Александр Сергеевич своему другу Николаю Раевскому в тот час, когда ему исполнялось двадцать пять лет от роду. Но на столе перед Пушкиным рядом с только что законченной драмой «Борис Годунов» лежал не Шекспир. В тот момент на столе перед ним лежали три кухонных куклы, которых в драме он воплотил в самозванца Гришку Отрепьева, красавицу Марину и монаха Пимена.

Отодвинув в сторону рукопись, Александр Сергеевич с улыбкой обратился к куклам:

– Все вы здесь, внутри, дорогие мои, все вы попали в трагедию. Потому что в этой книге – трагедия. Но вот там, снаружи, в жизни, вам придется потяжелее. Там властвует комедия… А в комедии больно. И еще как больно! Вам сейчас пора собираться в дорогу, в жизнь. И в жизни, мои хорошие, тоже бывает больно. Жизнь – штука вонючая и болезненная. Вы это сразу почувствуете на собственной шкуре. Но вы должны знать, каким образом я позову вас, когда вы мне понадобитесь. С помощью игл!

Тут Александр Сергеевич взял куклу Марину в красной юбке с кринолином и воткнул ей в грудь одну из африканских игл с головкой из верблюжьей кости. Послышалось, как кончик иглы царапнул зашитые в куклу монеты из Византии и Венеции. Потом сделал то же самое с куклой монаха Пимена и, наконец, с перепоясанной саблей куклой по имени Гришка.

– Больно? Конечно, больно. Но ничего не поделаешь. Это жизнь. Не бойтесь, теперь вы уже сможете ходить. Я вам больше не потребуюсь, разве что в случае, если позову вас. И книга нам больше не нужна. Потому что в книге вы мне больше не нужны, вы нужны мне в реальности. Когда я захочу вас увидеть, встретимся в Петербурге. Я вызову вас из ваших жизней, из XVI и XVII веков в мой XIX век обычным уколом иглой. И тогда, когда я вас призову, вы будете уже не куклами, а живыми созданиями, взятыми взаймы моим столетием у вашего. И не пытайтесь от меня удрать, потому что куклы остаются здесь, у меня, с иглами. И за любое ваше непослушание или неосмотрительность я буду вонзать иглу все глубже. А вы уже сейчас почувствовали и узнали, как это больно. У меня все, а теперь прочь от меня, адское племя!

Сон Дистели продолжается зимним днем, когда тишина глубже слов, а действие его происходит в Петербурге. Дистели никогда не был в этом городе, но он откуда-то знает, что это северная русская столица и что в этом сне Пушкин садится в сани, держа в руках тряпичную куклу, из груди которой торчит африканская игла с головкой из верблюжьей кости. Сани остановились перед Петропавловской крепостью.

Пушкин, как он этого и ожидал, увидел в церкви старика с седой бородой, в монашеской рясе. Его огромный рост и худоба вызывали изумление. Пушкин едва узнал Пимена, который воскликнул, увидев посетителя:

– Батюшка, Александр Сергеевич, наконец-то! Во имя всего святого, что же это вы со мной делаете?

– Отец Пимен, благослови и прости, если есть за это прощение, – ответил Александр Сергеевич и повез монаха до ближайшего трактира. Там он велел кучеру ждать его поблизости и не гасить фонарей на санях, а сам со своим гостем вошел в трактир и заказал обед – щи, жареную утку, грибы, страсбургский пирог и две бутылки красного токайского. Пока они ели, монах постоянно жаловался.

– Вы, батюшка, оставили меня ни там, ни здесь, вы забыли меня. Слышали мы, ваше высокоблагородие, что вы поэт; говорят, что даже все сны вам в стихах снятся, но позвольте мне спросить, до каких пор мне, такому, томиться теперь в ожидании, когда что-то разрешится?

– Не такой уж ты невинный, каким кажешься. Ты, братец, воевал, небось, и под башнями Казани, и в Литве… Видел, не сомневаюсь, роскошь царского двора…

– Что да, то да. Я даже знавал Пушкиных, ваших предков, и мы с ними легко находили общий язык, но вас, батюшка, я понимаю с трудом… Вы, ваша светлость, человек молодой, так что позвольте мне, старцу, пребывающему в церковном послушании, сказать вам – не богоугодное дело вы со мной затеяли. Нет, не богоугодное. Грех это. Что же это вы делаете со мной, монахом, Богу обеты принесшим? И не стыдно вам? И еще кое-что хочу у вас спросить: ради Бога, скажите, где ж это мы с вами, батюшка, оказались?